Услышав это, Чжан Чжиюн в изумлении вскинул голову:
— Быть не может! Бабушка Чунь только что преставилась, а внучки нет дома?
Будто в подтверждение его слов, на перекрестке оглушительно затрещали петарды.
Следом донесся надрывный плач – это дети и внуки начали оплакивать покойную.
По обычаям деревни Шанвань, как только человек испускает дух, у порога дома полагается немедленно взорвать связку петард.
Затем нужно сходить к храму Ма-хуана, взорвать еще одну связку, сжечь стопку ритуальных денег и поставить три свечи.
Старики говорили: так подается весть в подземное царство, чтобы там открыли врата и приняли душу, иначе она останется скитаться среди людей одиноким призраком.
Что же до плача, то помимо истинного горя это был обязательный обряд. Без него нарушался запрет, и односельчане могли побояться прийти на помощь.
О разрыве между семьями Чэнь и Ли в деревне почти никто не знал. В этом вопросе обе семьи проявили редкое единодушие, не вынося сор из избы.
Или, вернее сказать, главы семей, Ли Цзяньго и Чэнь Гаоюань, были людьми образованными и сдержанными. В отличие от своих жен, они мыслили шире и при встрече по-прежнему вежливо здоровались.
Вот почему Чжан Чжиюн так рьяно старался помочь другу.
Дом семьи Ли стоял прямо у перекрестка, отделенный от дамбы семью-восемью заливными полями. Когда Ли Хэн добежал до дома, он промок до нитки.
Двери в сени были распахнуты настежь, изнутри тянуло густым запахом трав. Ли Цзяньго сидел на корточках перед глиняным горшком и варил лекарство. Судя по тому, как он усердно раздувал огонь через бамбуковую трубку, костер он развел совсем недавно.
Ли Хэн посмотрел на отца – тот был в старом сером френче с заплаткой на воротнике, лицо и лоб перепачканы сажей. Сердце сына сжалось от жалости.
— Пап, лекарство варишь?
Ли Цзяньго вытер лоб рукавом и наполовину обернулся. Его доброе лицо светилось надеждой:
— Вернулся? Ну, какой сегодня улов?
— А то ты не знаешь! Если уж я вышел, меньше пяти цзиней не жди.
Ли Хэн с гордостью протянул бамбуковую корзину. Она была полна мелкой рыбешки, вьюнов и литофильных гольцов.
Среди них мелькали десятка полтора речных крабов с уже оборванными клешнями.
На глаз там было не меньше пяти с половиной цзиней.
Пусть он не смыслил в полевых работах и на тяжелой пахоте вечно отлынивал, но в ловле вьюнов, охоте на зайцев и фазанов Ли Хэн был настоящим талантом-самоучкой. Среди двадцати семей у перекрестка он по праву считал себя лучшим, и никто не посмел бы с этим поспорить.
Ли Хэн огляделся:
— А мама где?
Ли Цзяньго, не боясь запачкаться, запустил руку в корзину. — На заднем дворе, свиней кормит.
Прислушавшись, Ли Хэн уловил приглушенное хрюканье и тут же протянул отцу камелии.
Глядя на ярко-красные цветы, Ли Цзяньго опешил, а потом с иронией заметил:
— Что за праздник сегодня? Как-то это не по чину.
Ли Хэн подмигнул:
— Спокойно, это не тебе. Это ты маме подари.
— Раньше ведь ты часто ей цветы носил, а в последние годы что-то перестал.
Ли Цзяньго замер, глядя на букет. Мгновение спустя он с улыбкой взял цветы и ушел на задний двор.
Сегодняшний ветер принес аромат романтики из тех дней, когда они встретились двадцать лет назад.
Вскоре вышла Тянь Жунъэ. Она нашла пустую бутылку, наполнила ее водой и осторожно, цветок за цветком, расставила камелии.
Ли Хэн, облокотившись на стол, в шутку заметил в своей литературной манере:
— Мам, нельзя же запирать всю любовь в одной вазе.
— А что же делать? — Невольно спросила Тянь Жунъэ.
— Когда лепестки завянут, — начал объяснять Ли Хэн, — ты их высуши и сделай саше для отца. Будет «всегда рядом с милым».
Тянь Жунъэ смутилась и негромко отругала сына:
— Язык без костей!
А про себя тяжело вздохнула: «Неудивительно, что наш младшенький так легко закружил голову примерной Цзыцзинь с таким-то красноречием…»
Стоявший рядом Чжан Чжиюн впал в ступор. «Мать честная, – пронеслось у него в голове, – так вот как это делается?»
Мокрая одежда неприятно липла к телу, так что Ли Хэн поспешил принять душ.
Глядя на себя в зеркало, он не мог не признать: мамины гены – великая вещь!
Пойди он сейчас в киноактеры – всяким там Кэнам Такакурам ловить было бы нечего.
Фильм «Охота» он видел, и не раз. Обычное кино, и почему оно сейчас в Китае так популярно?
Неужели в чести суровая мужская нежность, потому что она в дефиците?
Лицо его устраивало, да и рост в сто семьдесят восемь сантиметров для семнадцатилетнего южанина был неплох. Вот только нехватка питания сказывалась – вид торчащих ребер наводил на него тоску.
Мелкую сошку чистить не надо, сразу на сковороду; вьюнов нужно оставить на пару дней в чистой воде, чтобы песок вышел.
А вот гольцов покрупнее да карасей с карпами пришлось потрошить бамбуковой щепой.
Что до речных крабов, за которые в будущем драли три шкуры – ха! В эти годы их было столько, что хоть на удобрения пускай. Ели их только от большой охоты.
Пять с половиной цзиней рыбы – гора приличная, но в восемь рук Ли Хэна, его отца, матери и Чжиюна работа спорилась, и дно корзины показалось довольно быстро.
Пока они болтали и чистили улов, через дорогу к ним прямиком направился мужчина средних лет – Чэнь Гаоюань.
Одетый в траурное платье, он вошел в дом и сразу опустился на колени перед супругами Ли. Сказал, что мать преставилась, и попросил о помощи.
Коленопреклонение было местным обычаем: когда кто-то умирал, старший сын в белом головном уборе обходил дома, прося соседей подсобить.
В деревне Шанвань было около трех тысяч жителей, и если не считать преуспевающих Чэней, Ли Цзяньго был единственным, кто окончил университет. Он был человеком бывалым и знал толк в делах.
Потому-то в деревне на все свадьбы и похороны соседи по привычке первым делом звали его, прося стать распорядителем.
Распорядитель – название говорит само за себя: он должен следить за всем.
Сколько денег потратить на обряд, кого из соседей позвать на подмогу, кому какую работу поручить, сколько блюд подать на поминальном пиру, какой закуп сделать и когда пригласить даосского наставника – всё это решал распорядитель за хозяина дома.
Такую ношу не каждый сдюжит.
А Ли Цзяньго был красноречив, энергичен, имел много связей и слыл человеком справедливым. Все мужики в деревне ему доверяли – лучшего распорядителя было не найти.
Многие даже шутили: мол, хорошо, что Цзяньго уволили – с тех пор как старый староста помер, в деревне не хватало человека, способного взять на себя такие важные дела.
Ли Цзяньго тут же отбросил рыбу, подхватил Чэнь Гаоюаня под руки и помог подняться:
— Гаоюань, прими мои соболезнования! Сейчас переоденусь и приду.
Чэнь Гаоюань выпрямился и обратился к Тянь Жунъэ:
— Невестка, у тебя рука легкая, помоги, пожалуйста, с ужином сегодня.
В доме покойного у родных дел невпроворот, так что чай подать да еду сварить – это всегда забота соседей.
С тех пор как жена Чэнь Гаоюаня отказалась родниться с ними, Тянь Жунъэ, хоть их и разделяла лишь дорога, полгода не переступала порог их дома.
В каком-то смысле хозяйки домов сейчас были в ссоре.
При мысли о том, что придется идти к Чэням, Тянь Жунъэ почувствовала неловкость. Душа ее противилась этому всеми силами.
Но смерть превыше обид. К тому же уважаемый Чэнь Гаоюань сам пришел и попросил, откажешь – прослывешь на всю деревню мелочной и злопамятной.
Поколебавшись, Тянь Жунъэ всё же согласилась. — Хорошо, — тихо сказала она. — Только возьму связку петард.
Старые устои: заходя в дом к покойному, нужно взорвать петарды – отдать дань уважения. Это было неписаным правилом.
Впрочем, неважно, большая связка или маленькая, или вовсе вы зайдете толпой в двадцать человек – на это никто не смотрел. Главное – знак подать.
Когда Ли Цзяньго и Тянь Жунъэ ушли, взгляд Чэнь Гаоюаня невольно упал на Ли Хэна.
К этому пареньку, который затащил его старшую дочь в постель, он не питал такой ярой злобы, как женщины в его семье, но чувства его были сложными.
Когда всё вскрылось, он как-то улучил момент и спросил дочь:
— Цзыцзинь, как же так вышло у вас с Ли Хэном?
Тогда Цзыцзинь, густо покраснев и опустив голову, вступилась за парня:
— Папа, я сама этого хотела. Пожалуйста, не вини его.
Это «сама хотела» заставило Чэнь Гаоюаня подавить домашние протесты. Он не дал делу раздуться и не вынес его на всеобщее обозрение.
Более того, всякий раз, возвращаясь в деревню, он сам предлагал Ли Цзяньго сигарету и перекидывался парой фраз.
Вот почему соседи и не догадывались, что между женами пробежала черная кошка.
Старые мысли мелькнули и исчезли. Чэнь Гаоюань спросил Ли Хэна:
— Когда тебе в школу?
— Двенадцатого числа начало занятий, — ответил Ли Хэн.
Сегодня было пятое число первого лунного месяца, до учебы оставалась еще неделя.
Чэнь Гаоюань молча похлопал его по плечу:
— Учись усердно. Поступай в хороший университет. — Сказал и вышел.
Должно быть, встреча с Ли Хэном всколыхнула в нем чувства. Вернувшись домой, Чэнь Гаоюань нашел жену и снова заговорил примирительным тоном:
— Ань, может, пусть Цзыцзинь приедет? Проводит бабушку в последний путь.
Услышав это, Чжун Лань буквально взорвалась. Ее спокойное лицо мгновенно исказилось от гнева:
— Чэнь Гаоюань, ты что задумал? Если дочь вернется сюда в таком виде, я на твоих глазах головой о стену расшибусь!
Чэнь Гаоюань, повидавший немало бед, сохранил самообладание. Он не стал спорить с женой, лишь тяжело вздохнул:
— Боюсь только, как бы Цзыцзинь потом на нас не обиделась.
Чжун Лань с ледяным лицом отвернулась.
Видя это, Чэнь Гаоюань окончательно оставил мысль о возвращении старшей дочери.
Обновлено: 03.02.2026