В тот самый вечер, когда похоронили жену Ма Лаосаня, её тело на самом деле уже вырвалось из гроба, потому что ровно в полночь, в час Крысы, она явилась к нашему дому.
Деревня Цзюшань в ту пору была крайне бедной: электричество сюда ещё не провели, и почти в каждом доме по старинке жгли свечи да керосиновые лампы.
Впрочем, даже их селяне берегли, зажигать лишний раз жалели, а потому спать ложились засветло.
Среди ночи, когда родители спали крепким сном, со стороны окна спальни вдруг раздался стук: «Бам-бам». Звук был очень ритмичным – три длинных удара, один короткий.
За день родители вымотались на полевых работах, усталость брала своё, поэтому поначалу они решили, что это ветер шалит или летучая мышь бьется о стекло, и не придали этому значения.
Однако прошло время, а стук не прекращался. Он становился всё более настойчивым и торопливым, сохраняя всё тот же ритм: три длинных, один короткий.
Отец, толком не проснувшись, поднялся и открыл окно, чтобы посмотреть, что там шумит снаружи.
Кто бы мог подумать, что стоило створкам распахнуться, как в лицо ему ударит густая волна гнилостного смрада, а следом перед глазами возникнет огромное, одутловатое, покрытое трупными пятнами лицо покойной жены Ма Лаосаня.
На губах мертвеца застыла всё та же жуткая ухмылка, с которой она умерла.
При виде этой рожи сон с отца как рукой сняло. Он издал полный ужаса вопль и в страхе плюхнулся на пол.
Этот крик разбудил и крепко спавшую мать, и меня.
Я никогда не забуду то кошмарное лицо жены Ма Лаосаня – оно потом много раз являлось мне в ночных кошмарах.
Мать, увидев покойницу, от страха потеряла дар речи; она лишь крепко прижала меня к себе, дрожа всем телом.
В этот момент жена Ма Лаосаня вдруг заговорила. Сначала она издала леденящий душу смешок, а затем, уставившись прямо на меня, произнесла:
— Осталось четыре дня… Осталось четыре дня…
Вопль отца разбудил деда, спавшего в восточном флигеле. Он ворвался в комнату, сжимая в руке сверкающий широкий тесак. Глянув на отца, в ужасе сидящего на полу, и на трясущуюся мать, он проследил за их взглядами в сторону окна. Увиденное заставило содрогнуться даже его.
Но старик всё-таки был ветераном, рубившим когда-то чертят-япошек, поэтому, хоть и сжалось сердце от страха, он оказался куда хладнокровнее родителей.
— Эй, жена Ма Лаосаня! Я знаю, у тебя на душе обида, но такова судьба, винить некого, — гаркнул дед, поводя в воздухе сверкающим лезвием. — Старик советует тебе убираться подобру-поздорову, иначе мой клинок убийства с тобой церемониться не станет. Не сосчитать, сколько чертят-япошек полегло под этим ножом. Думаешь, ты свирепее их? Мне плевать, если станет одним больше!
Этот тесак остался у деда с войны как память. В свободное время он доставал его и начищал так, что в лезвии можно было увидеть своё отражение.
Не знаю, вид ли большого ножа сыграл роль, но жена Ма Лаосаня действительно развернулась и, прихрамывая, побрела прочь. Уходя, она снова издала тот же жуткий смешок и повторила:
— Осталось четыре дня… Осталось четыре дня…
После её ухода перепуганная семья так и не решилась снова лечь спать.
Все гадали: что же значили эти слова покойницы – «осталось четыре дня»?
Наутро старый пастух заметил, что свежая могила жены Ма Лаосаня разрыта. Но когда сам Ма Лаосань привел людей посмотреть, все увидели странность: могилу словно не раскапывали снаружи, земля была вывернута изнутри. Доски гроба, разломанные в щепки, валялись вокруг. Всё выглядело так, будто покойница сама выбралась из-под земли.
От одной мысли об этом по спине пробегал мороз.
Глухой ночью могильный холм треснул, и пролежавшая в земле три дня жена Ма Лаосаня вылезла наружу, чтобы, шатаясь, пойти к дому семьи У и стучать в окна.
Впрочем, Ма Лаосань не знал, что его благоверная ночью наведывалась к нам. Дед и отец решили не трепать языком: отношения с соседом и так были хуже некуда, лишние проблемы нам были ни к чему.
Ма Лаосань решил, что тело жены украли. В те годы похитителей трупов хватало, особенно ценились молодые женские тела. О причинах и целях говорить не будем – их было много.
Жена Ма Лаосаня хоть и не была красавицей, но умерла молодой, не дожив и до тридцати, так что «товар» был ходовой.
Если бы тело и вправду украли, это было бы полбеды. Но, увы, следующей ночью она снова явилась к нам.
Из-за вчерашнего визита мама боялась спать. Отец утешал её, говорил, что труп, мол, украли, бояться нечего.
Но мама, перепуганная насмерть, настояла, чтобы дед спал в главной комнате: если что – он сразу прибежит с ножом.
День тяжелого труда в поле взял своё – несмотря на страх, родители рано уснули.
Кто ж знал, что посреди ночи, в самый разгар сна, их снова разбудит стук в окно.
Услышав этот звук, отец мгновенно проснулся, рывком сел на кровати и в ярком лунном свете увидел за окном темный силуэт, ритмично постукивающий по стеклу.
Мама заплакала от ужаса, обнимая меня и дрожа под одеялом.
— Отец… опять пришла… — простонал папа, сжимая палку. Слезть с кровати он не решался, лишь закрывал собой жену и ребенка.
Но дед, убивавший чертят-япошек, был сделан из другого теста. Услышав шум, он ворвался в комнату, сжимая всё тот же сверкающий тесак.
За окном отчетливо виднелось огромное одутловатое лицо.
— Жена Ма Лаосаня, ты, мать твою, никак не угомонишься?! — Заорал дед. — Я своё пожил, мне терять нечего! Хватит духу – попробуй убей меня! Но когда я стану призраком, тебе тоже не поздоровится!
С этими словами дед распахнул окно острием ножа.
Снаружи стояла жена Ма Лаосаня. Рот растянут в жуткой улыбке, глаза белые, пустые. Пронзительным голосом она провизжала:
— Осталось три дня… Осталось три дня… Хи-хи-хи…
Даже храбрый дед, увидев этот ужас, невольно втянул носом холодный воздух.
К счастью, прохрипев свои слова, покойница повернулась и, ступая ногой, от которой остались лишь белые кости, направилась к воротам, вскоре исчезнув в темноте.
— Отец… Вчера она говорила «четыре дня», сегодня – «три». Значит ли это, что через три дня она убьет всю нашу семью? — В панике спросил папа, внезапно осознав страшный смысл отсчета.
Обновлено: 03.02.2026