— Учитель, на рынке грязно и шумно… может, вы всё-таки пойдёте домой?
Внутри же ядовито добавила: не дай бог, чтобы эта клоака испачкала твои ангельские садовничьи крылья.
Поставив себе небольшую, но упрямую цель — «хоть умри, но сначала укради у него поцелуй», — решив выбрать последовательный подход, Сюй Цзюсуй кое-как «выползла из тени расставания» и остыла. К тому моменту, как они дошли до входа в рынок, она уже могла говорить с Бо Ичжао нормально.
Но Бо Ичжао отступать не собирался.
Он глянул на неё сверху вниз, без малейших перепадов в голосе сказал:
— Ничего.
«Что, боишься, что я сорвусь и лягу посреди дороги «звёздочкой»?» — у Сюй Цзюсуй дёрнулся уголок губ: руки так и чесались отхлестать его хорошенько. Но всё то безумство до этого — это ведь она сама наговорила. Хоть плачь — проглоти.
Она улыбнулась и мягко произнесла:
— Не бойся, я не из тех, кто ломается. Я же сказала: если уж помирать, то только после ужина — на сытый желудок и с крыши.
Бо Ичжао на её словесные выкрутасы больше не отозвался: поднял ладонь, легонько прижал её макушку — мол, хватит пустословить, покупай уже.
В последнее время он это движение проделывал слишком ловко — вот она, разница в росте. «С завтрашнего дня три дня голову не мою — посмотрим, как ты моими волосами играться станешь», — мстительно подумала Сюй Цзюсуй.
Она небрежно отвела прядь за ухо и, шагнув под низкий навес рынка, принялась вертеть головой — что бы такого на вечер приготовить? «Что на ужин» — величайшая ежедневная дилемма человечества.
Взгляд зацепился за рыбный прилавок. «А может, сварить суп: карась с тофу?..»
Не успела додумать, как торговец взмахнул ножом — хрясь! — и отрубил огромной рыбе голову.
Глухой «бум», фонтан алой крови, ещё один чёткий рез — вспоротое брюхо, рука по локоть уходит внутрь, и вот уже клейкая требуха летит в сторону.
Сюй Цзюсуй: «…»
Сюй Цзюсуй вжала шею в плечи и машинально повернулась к стоящему рядом мужчине, который к общей атмосфере этого места не подходил никак.
Он ведь в белой рубашке!
И чего ты сюда приперся в таком виде?!
Сразу видно — не нюхавший земной копоти бессребреник.
Суп из карася был немедленно вычеркнут. Тут же, через проход, — курятник: перья летят веером.
Рядом — морепродукты: сыро, мокро, пахнет так, что глаза щиплет.
Чуть дальше — свинина, говядина, баранина: ножи мелькают, как сабли…
За пять лет, что Сюй Цзюсуй ходила на этот рынок, она впервые подумала, что пора бы тут всё капитально перетряхнуть. Ей самой стало за него стыдно — до румян на щеках.
Поколебавшись, под ловящие её растерянный взгляд соседей, она нерешительно присела у овощного ряда и вытянула из ящика два горьких огурца.
Горькая тыква — и точка. Холодная закуска, в самую жару — то, что надо.
Главное — горечь. Чтобы до сердца доходило, до мозгов — там пусть тоже прочистит.
— О-о, девочка, первый раз вижу, чтоб за овощами да с парнем! — бодро защёлкала гирьками продавщица, приценивая. — Парень у тебя красавец что надо! Сегодня как раз привезли здоровенные устрицы, купи немножко парню — пущай сил наберётся! Три юаня пять мао и восемь фэнь. Переводов у меня нет, мобильный телефон в ремонте.
Сюй Цзюсуй: «…»
Хрупкая крепость духа, которую Сюй Цзюсуй с таким трудом в себе отстроила, распалась в пыль от первого же залпа этой тёти.
Она даже не поняла, что сказать первое: признаться ли, что этот небожитель за спиной — вовсе не её парень (хотя очень бы хотелось), и нечего, мол, непристойности говорить; или объяснить, что у неё только WeChat, а наличных нет…
И в этот миг из-за её плеча вытянулась длинная рука и бросила на прилавок пятёрку.
Сюй Цзюсуй распахнула глаза и оглянулась на Бо Ичжао. Тот нахмурился:
— Что такое?
«Да ничего. Просто я в шоке, что в наше время людям до шестидесяти ещё случается таскать с собой мелочь».
«Где ты её держишь, а?»
Она оглядела Бо Ичжао с ног до головы: пустые руки, на верхней половине — одна рубашка, значит остаётся джинса… Уставилась на боковые карманы — ни выпуклости, ни намёка.
На полдороге к разгадке её подбородок вдруг перехватили крепкие пальцы и мягко подтолкнули вверх. Мужчина цокнул и тем тоном, каким наставляют неисправимого рецидивиста, проворчал:
— Что уставилась? Куда смотришь?
Сюй Цзюсуй: «…»
В июне снег пошёл!
О чём у этого человека голова думает каждый день?!
Она уставилась на Бо Ичжао, уже готовая выпалить: «Я не туда смотрела!» — как вдруг продавщица отсчитала сдачу и, смеясь у неё за спиной, добавила:
— Ой, какая стыдливая! Всё равно ведь рано или поздно придётся к этому прийти. Что такого — глянула и глянула!
«…» — Сюй Цзюсуй вспыхнула до корней волос, резким движением стряхнула его руку, схватила горькие огурцы со сдачей. — Тётя, это мой учитель!
«Ты вообще меру знаешь, а-а-а?!»
Продавщица только и выдохнула:
— А?.. — Похоже, до неё не дошло, зачем это учителю идти с ученицей за овощами, — и под всё то без тени смущения бурчание «Ой, извиняй, ха-ха-ха, откуда ж мне знать», Сюй Цзюсуй ухватила Бо Ичжао и потащила в самую дальнюю от той страшной точки часть рынка.
Там отпустила его руку и сунула мелочь обратно в его ладонь.
Бо Ичжао бросил на неё взгляд: на лице у Сюй Цзюсуй крупно было написано «я недовольна». Он хотел что-то сказать… передумал и промолчал.
Сюй Цзюсуй даже не подумала разгадывать его «хочу — не скажу». Дошла до лотка с яйцами — на прилавке торчала табличка с QR-кодом для WeChat, — молча присела и принялась выбирать.
— Чего ты так упёрлась в ту тётку-продавщицу? — негромкий, мягкий голос раздался у неё за спиной. — Из-за этого ещё дуешься?
Сюй Цзюсуй стиснула коренные зубы — так и тянуло швырнуть ему в лицо яйцом. Резко обернулась, сверкнула глазами:
— Она предлагала тебя на устрицы звать — «сил поднабраться», да? Пойдёшь? Ну так пойдём, я сама отведу!
Слова едва слетели с губ, как будто и правда стало тише — даже шумный рынок на миг стих. Сюй Цзюсуй растерялась, заметила, как все — кто режет, кто выбирает, кто тянет руки за покупками — синхронно повернулись и провели взглядом между ней и Бо Ичжао туда-сюда.
Она явственно почувствовала, как стоящий за её плечом мужчина чуть-чуть напрягся.
У Сюй Цзюсуй щёки вспыхнули, но на душе потеплело: вот теперь хорошо. С сегодняшнего дня на этом рынке он — «мужчина, которому срочно нужны устрицы». Пусть не думает, что к утру все забудут. Рынок маленький, а память у продавцов — ого-го какая.
Весь день их развлечения держатся на клиентских сплетнях — чем не повод?
Она распахнула наивную, «ничем не виноватую» улыбку и понесла выбранные яйца к кассе. И тут он самым обычным тоном, но так, чтобы все услышали, бросил:
— Мне не надо «подпитываться». Боюсь, ты не выдержишь.
Сюй Цзюсуй: «…»
Тишина накрыла их во второй раз.
Мелкие торговцы и покупатели единогласно подумали: «Сегодня рынок — праздник».
Сюй Цзюсуй втянула воздух, уверенная, что у неё что-то не так с ушами.
Под палящими взглядами она не выдержала, развернулась и метнула в него горькую тыкву:
— Кто это полчаса назад шёл весь благочестивый и твердил, что он «старый, не потянет»? Кто?!
Бо Ичжао поймал тыкву на лету, удобно перехватил, взглянул на неё из-под длинных ресниц и спокойно сказал:
— Я, между прочим, утешал тебя. Начала — ты.
Сюй Цзюсуй от такой подмены понятий впала в праведное бессилие: губы задрожали, а ответить нечем. Она только выдохнула «а-а…», закрыла лицо ладонями и взвилась:
— Здесь торговцы всё запомнят! Мне ещё сюда за продуктами ходить!
— Ничего страшного, — невозмутимо ответил Бо Ичжао. — Я всегда заказываю доставку. Готовить не умею — что мне на рынке делать.
Сюй Цзюсуй: «…»
Вот же гад.
Она проглотила возмущение, как кость, — молча расплатилась за яйца и, втянув голову в плечи, крабом выскользнула с рынка.
Он, с его длинными ногами, сделал пару широких шагов и легко поравнялся, ещё и нашёл в себе силы беседовать:
— И это ваш ужин с братом? Горькая тыква и яйца? Так постно?
— Да! — Сюй Цзюсуй смотрела прямо перед собой и торжественно объявила: — В унисон моей судьбе: и горько, и постно.
Сказала так серьёзно, что мужчина рядом тихо рассмеялся. Неизвестно, что его так позабавило; Сюй Цзюсуй хотелось схватить его за руку и уложить посередине дороги — «полежим звёздочкой вместе».
***
Дома, едва дверь закрылась, маска ледяного спокойствия сползла с её лица. За день, высосавший душу и силы, казалось, обрушилось небо — срочно нужен был кто-то, на ком можно сорваться.
И этот «кто-то» как раз под рукой: наглый тип по имени Сюй Цзиннянь, который ещё имел смелость фыркать палочками на «жареную горькую тыкву с яйцом» — мол, «а где мясо?» Пока он ворчал, Сюй Цзюсуй, сидевшая за столом, вдруг «кап» — уронила слезинку размером с соевый боб.
Сюй Цзиннянь подпрыгнул:
— Что случилось? У нас что, банкротство, и мы не можем позволить себе мясо? Или твою студию разгромили? Цзян Цзе говорил, ты ходила выбивать из Цзян Сяо компенсацию — это же он всё заварил!!!
— Я приготовила эту еду, чтобы ты понял, что у меня на душе, — Сюй Цзюсуй приложила ладонь к груди, как Си Ши* у ручья, и показала на горькую тыкву: — У меня внутри — ровно как у неё: горечь.
П.п: Си Ши — одна из Четырёх великих красавиц древнего Китая, жившая примерно в V веке до н. э., при дворе царства Юэ. По легенде, когда Си Ши страдала от боли в груди и держала руки на сердце, её лицо становилось ещё прекраснее от лёгкой бледности и страдания — отсюда выражение — символ утончённой женской печали и хрупкой красоты.
Сюй Цзиннянь: «…»
«А у меня иначе, — бесстрастно подумал Сюй Цзиннянь. — Я уже от кислоты помираю».
— Так что случилось-то? — спросил он вслух.
Сюй Цзюсуй шмыгнула носом, потерла кончик:
— Вчера приснился кошмар. Будто Сюй Шаоянь изменяет — и у той женщине помада такая… красивая. Интересно, что за марка, какой оттенок.
— Вау.
— А днём я ещё не отошла, — продолжила Сюй Цзюсуй, — и тут, из-за длинного языка Цзян Сяо, меня «раскрыли». Теперь у меня два выхода. Либо Сюй Шаоянь будет обращаться со мной, как с подделкой, подаст в суд и разденет до трусов, — либо Сюй Шаоянь поймёт, что я уехала в Фэнчэн.
— Вау.
Сюй Цзиннянь почесал затылок, затем хмыкнул:
— Так это же кстати. Ты ж недавно горланила: «Ещё попробуй ко мне сунься — угощу пощёчиной», да?
Сюй Цзюсуй подняла на него взгляд. Он мигом перестал улыбаться, изобразил сочувствие:
— У Thousand Birds Studio вал заказов, ему не до тебя. Где ему найти время на поиски?
— …И почему после твоих слов мне стало ещё гаже? — Сюй Цзюсуй всё так же «кап-кап» роняла слёзы. — Ты вообще утешать умеешь? Не умеешь — заткнись и убирайся!
Сюй Цзиннянь тянулся палочками за кусочком яйца из «горькой тыквы с яйцом». Сюй Цзюсуй надула губы и цокнула палочками его по палочкам. Пришлось отдёрнуть руку: он подавил вздох, зачерпнул белого риса и фыркнул:
— Не умею утешать? Так сходи к учителю Бо.
— О… — только и выдохнула Сюй Цзюсуй, глаза стеклянные. — Я… перед походом на рынок призналась учителю. А он меня… отверг.
«И ещё по заднице шлёпнул».
Это-то уж точно нельзя рассказывать — смеяться будет до гроба.
«…» — Сюй Цзиннянь вылупился.
— Ты, конечно, даёшь, — сказал он после паузы, — смелая женщина.
Он протянулся к рису и начал считать:
— Я за весь день разве что одну адски сложную контрольную по физике написал, а ты — кошмар приснился, разоблачение случилось, призналась, получила отказ, да ещё и успела с рынка обед соорудить. Да ты день выжала на все сто. А я тут, значит, недоволен, что в горькой тыкве нет мяса… Неосознанный я человек, каюсь, каюсь, прошу прощения.
Сюй Цзюсуй только опустила голову. Видно было — ни в грош не ставит он её признание, будто ничего не значит, как и Бо Ичжао — оба одинаковые сволочи.
Сделав горький вывод, что все мужчины мира — придурки, Сюй Цзюсуй замолкла, ковыряя рис, даже без гарнира, вперемешку со слезами.
Глядишь — и жалость в человеке проснется.
Даже железобетонное сердце Сюй Цзинняня дрогнуло: он молча подцепил палочками пару ломтиков горькой тыквы и положил в её миску.
— Не хнычь. Ешь. Когда сыта — не так больно.
Кто бы мог подумать, что от этой зелёной горечи в тарелке она зарыдает ещё сильнее.
— Я не люблю горькую тыкву, — всхлипнула Сюй Цзюсуй. — Она такая горькая… зачем ты заставляешь меня это есть?
Сюй Цзинняню захотелось грохнуться лбом об стол.
В итоге без вариантов — позвонил, заказал доставку.
А та самая «горькая тыква с яйцом» так и осталась нетронутой.
На следующий день, в обед, Сюй Цзиннянь открыл свой ланчбокс — и увидел её.
«…» — Он застыл.
А за окном, с всё ещё припухшими, как персики, глазами, сияла Сюй Цзюсуй.
— Еду нельзя выбрасывать, — пропела она с самодовольной улыбкой. — Горькая тыква, если полежала, уже не такая горькая. Мы, между прочим, в детстве любили доедать со вчерашнего.
— Ты точно человек? — спросил он мрачно.
Сюй Цзюсуй даже не повернула головы. Протянула шею в окно, и вовремя — Бо Ичжао как раз поднял взгляд от тетрадей.
Она прищурилась, будто солнце ударило в глаза, и ослепительно ему улыбнулась.
Ручка, которую он вертел между пальцев, звякнула и упала на кафедру.
— Вы же расстались! — поразился Сюй Цзиннянь. — Вы же всё, gg!
— Не неси чушь, — лениво сказала Сюй Цзюсуй, подпирая щёку рукой и виснув на подоконнике. — Горькую тыкву, которую ты ешь, между прочим, на его деньги купила.
Сюй Цзиннянь: «…»
Так-так…
То есть тебя отвергли, а потом вы рука об руку пошли за продуктами?
— …Вы, взрослые, реально больные, — сказал наконец Сюй Цзиннянь, потерянно глядя на учителя и на сестру за окном.
Обновлено: 03.02.2026