Том 4 Глава 75 — Эпизод 075

— Акт третий, сцена четвёртая. Холодный, словно лезвие ножа, голос разрезал тишину. «Акт третий, сцена четвёртая?» Актриса Пак Сан А бросила на руководителя труппы удивлённый взгляд. Впрочем, она была не единственной. Остальные актёры тоже переглянулись. Любая репетиция, как правило, шла по порядку: сцена за сценой, шаг за шагом. После этого актёры обычно поднимались на сцену и прогоняли спектакль целиком — ритмично, слаженно, на одном дыхании. Но сейчас руководитель приказал неопытному новичку выйти на сцену и сыграть ключевой эпизод. «Почему он так поступил?» Никаких прочувствованных заранее эмоций, никакого предварительного чтения сценария. И вдруг — сразу репетиция кульминации. Намерения руководителя оставались неясными. Но больше всего сбивала с толку не сама ситуация, а поведение того самого новенького, который стоял теперь на сцене. «Он справится?» Ни малейшего признака волнения. Хотя он только что собственными глазами наблюдал, как Ён Су целый час повторяла одну и ту же реплику, теперь на его лице читалась спокойная уверенность. Словно он проглотил слово «тревога». Пак Сан А даже на миг поддалась иллюзии, что у него действительно может получиться. Раздавшийся по затихшему залу звук шагов прозвучал словно колокольный звон. «Пэк Му Ёль». Ён Гук мысленно повторил имя своего персонажа. Он поднял голову, устремив взгляд в сторону зрительного зала. Взгляд — яркий, плечи — расправлены. Ни следа страха, ни тени стыда. Напротив, с вызывающей уверенностью он воскликнул: — Как ты смеешь, будучи сыном Чосона, носить имя япошки и облачаться в мантию закона? Теперь я понимаю: пёс империи — это не про меня, а про вас, тех, кто нарядился в закон и сидит по ту сторону. Вам, кто должен был служить справедливости и чести, — не стыдно ли вам, что ваша мантия давно запятнана?! Судья, восседающий на высоком месте, уставился на подсудимого взглядом, полным гнева. Он был всего лишь чосонским проходимцем, человеком с дурной славой. Но если присмотреться к его поступкам — он ничуть не уступал настоящим борцам за независимость. Он нарочно соблазнял жён и дочерей высокопоставленных чиновников японской администрации, сея разврат и скандалы. Через этих женщин он выведывал засекреченную информацию из самой глубины генерал-губернаторства Чосона. — Что случилось с документами? Да откуда мне знать. Думаю, они уже далеко — мчатся через степи Маньчжурии. Если вы хотите услышать признание о женщинах, которых я встречал — я не стану молчать. Вон там, на скамье присяжных сидит Мисаки. Единственная дочь японского генерал-губернатора Тэраути Арасукэ. Она любила меня без памяти. Пэк Му Ёль посмотрел на девушку в кимоно. Она действительно была дочерью японского сановника, назначенного на пост в Чосоне по условиям унизительного договора от 1905 года. Пэк Му Ёль был мужчиной, повидавшим немало женщин на улицах Кёнсона. И почти все эти женщины — японки. Поэтому многие называли его «псом японцев». Но у него была своя причина держаться рядом с ними. — Спасибо тебе, Мисаки. Ради светлого будущего Чосона ты отдала всё, и я не забуду твоей любви. Мисаки, сидевшая на скамье присяжных, сглотнула слюну и уставилась на него. Его шаги по сцене, движения, взгляд — всё казалось настолько живым, что создавалось впечатление: невидимые персонажи стояли рядом. Голос, интонации, даже мизансцена — всё было отточено. Он владел сценой, словно она поделена на девять частей, каждая из которых — под его контролем. Судья приказал Пэк Му Ёлю назвать имена подпольных борцов, с которыми тот сотрудничал. Ведь было очевидно, что множество агентов по-прежнему действует на улицах Кёнсона, пользуясь его сведениями. Тогда парень сделал шаг вперёд, в сторону зрительного зала. Его взгляд, скользящий по залу, пронзал сердца тех, кто, присягнув японцам, жил в достатке и покое. Пэк Му Ёль уверенно поднял голову. В нём ощущалась отвага настоящего борца за свободу. Он глубоко вдохнул, будто впитывая в себя грядущее весеннее утро, и закричал: — Мои поступки ради весны Чосона — перед небом я не испытываю ни капли стыда! — Он с лёгкой улыбкой посмотрел на судью. — Можешь приговорить меня к смертной казни. *** — Ух ты... Ён Су, сидящая в зрительном зале, не могла закрыть рот от изумления. Всё из-за того, как играл на сцене Чан Ён Гук. Каждая произнесённая им реплика словно оживала — наполненная эмоцией, дыханием, жизнью. Хотя на сцене он был один, казалось, будто рядом с ним действительно находился партнёр. А когда он скользнул взглядом по залу, она невольно вздрогнула и сжалась в кресле. «Я знала, что он хорошо играет... но не до такой же степени». Руководитель труппы, Ли Чан Хун, невольно усмехнулся. Он специально предложил Ён Гуку не первую сцену первого акта, а четвёртую сцену третьего, потому что хотел увидеть, на что тот действительно способен. Ему было любопытно: что такого в этом новичке, что драматург Чон Ён Дэ был очарован? Даже опытные актёры теряются на ключевых репетициях. На сцене нет ни оформления, ни партнёров, от которых можно оттолкнуться, — ничего. И тем не менее этот парень одним своим присутствием сотворил целый мир. Это вообще возможно? «Он точно новичок?» Пак Сан А не пыталась скрыть удивление — оно ясно читалось в её глазах. Впрочем, не только у неё. Остальные актёры в зале испытывали то же самое. Сан А прекрасно понимала, насколько тяжело даются такие сцены — она сама прошла через них не раз. Если ты не сбился с текста — уже успех. Но то, что показал этот новичок, не имело ничего общего с новичковым уровнем. На сцене стоял не зелёный юнец, а актёр, словно проживший в театре десятки лет. И доказательством этому было то, что она, не в силах оторвать глаз от сцены, чувствовала, как мурашки пробежали по её коже, когда он произнёс последнюю реплику. Даже Ли Чан Хун — человек, давно повидавший многое, — так и не произнёс «ещё раз». Просто молчал, будто забыл, что должен был сказать. Сколько прошло времени? Когда отзвуки сцены уже начали утихать, в зале снова раздался его голос: — Пак Сан А. Мужчина позвал её, не глядя на Ён Гука, всё ещё стоявшего на сцене. Удивительно, но Сан А не могла испытывать недовольства из-за того, что её вызвали. Хотя всё ещё трудно было поверить, что Ён Гук прошёл хардкорную репетицию с первого раза — она сама всё видела своими глазами. А тот, между тем, спускаясь со сцены, выглядел так же спокойно, как и когда поднимался на неё. Словно всё пошло именно так, как он и ожидал. — Поднимайся. Женщина шагнула на сцену. Глазами она поймала взгляд Ён Гука и кивнула ему. — Первый акт, пятая сцена, — раздался голос Ли Чан Хуна, не дав ей даже времени собраться с мыслями. — Моё имя — Мисаки. Я влюбилась в вас с первого взгляда. И потому пришла в столь поздний час. Как же вы не поняли моего сердца... Пусть на ночном небе и есть звёзды, разве они могут сиять ярче вас? Именно ваш голос и взгляд осветили тьму моего сердца... Сан А играла роль единственной дочери генерал-губернатора Чосона. Но, несмотря на свой актёрский стаж, она явно волновалась. Причина тому — вовсе не реплика и не сцена. Причина сидела в зрительном зале. Там, в тени кресел, тихим, но тяжёлым взглядом, на неё смотрел Чан Ён Гук. В его взгляде было что-то необъяснимое, почти давящее. И хотя ещё недавно она думала о нём как о мальчике, прославившемся на волне подростковых дорам, сейчас перед ней будто возник исполин, старший коллега, грозный и непоколебимый. Как гора. Как театральный бог. От этой мысли она непроизвольно сглотнула слюну. И в этот момент... — Ещё раз, — хлестнул ледяной голос Ли Чан Хуна. *** — Всем спасибо за работу. Ли Чан Хун поднялся со своего места и выразил благодарность актёрам. Это была первая репетиция, длившаяся почти полдня. Хотя они даже не провели полноценного прогонки всех актов и сцен — на часах уже был вечер. Репетиция шла без единого перерыва, и усталость актёров была непередаваемой. — До Корейского театрального фестиваля остался ровно месяц. За это время нам предстоит выжать из себя максимум. Впереди тяжёлые дни. Если я буду слишком строг — не обижайтесь. Постарайтесь смотреть на себя объективно, чтобы показать зрителям идеальную игру без единой слабости. Даже послерепетиционного ужина не устроили. Все были слишком заняты мыслями о сегодняшнем дне. Хоть они и именитые актёры с телевизионных экранов, большинство давно покинуло театральную сцену — кто на несколько лет, кто и вовсе на десятилетие. Играли-то они всё это время в кино и дорамах, поэтому, вернувшись на сцену театра, считали свою игру неудовлетворительной. Достаточно было взглянуть на выражение лица Пак Сан А, чтобы понять: она была глубоко разочарована собой после первой репетиции. — Руководитель, можно я останусь и немного потренируюсь? — тихо спросила Ён Су, обратившись к Ли Чан Хуну. Хотя голос её был едва слышен, в тишине театра для всех он прозвучал отчётливо. Видно было, что она боится помешать другим актёрам. Потому что наконец осознала — на первой репетиции была слишком самоуверенной. Разница между её актёрской игрой и игрой старших коллег была просто колоссальна — как небо и земля. Ли Чан Хун без слов кивнул. Когда все уже разошлись, Ён Су осталась одна. Она медленно двигалась по сцене и повторяла реплики. — Кто он такой, что бродит по рынку с японками, как шут гороховый? Позорит Чосон, вот и всё. Услужлив до мерзости, словно шавка. Или, может, сам надеется стать японцем? В её голосе слышалась борьба — она пыталась вспомнить, что ощутила во время репетиций, в чём была её слабость, и где недоставало правды. В тени зрительного зала в одиночестве сидел Ёнгук. Он хорошо понимал, какую ношу несла Ён Су. «Бремя главной роли». После увиденного на репетиции ей наверняка казалось, что она не тянет главную партию. Но по мнению Ён Гука, в ней определённо был потенциал. Иначе Ли Чан Хун давно бы вычеркнул её из состава безо всяких сантиментов. Он молча наблюдал за её тренировкой. Как старший коллега и человек с театральным прошлым, он мог бы дать ей совет. Но не стал. Да, возможно, сейчас он бы помог. Но в долгосрочной перспективе навредит. Гораздо важнее было, чтобы она сама, оставшись наедине с собой, переварила всё, что почувствовала сегодня на репетиции, и пришла к выводам самостоятельно. Сколько времени прошло — никто уже не следил. Менеджер Ён Су, пришедшая за ней, с тревогой поглядывала на сцену. Прошло уже больше трёх часов с момента окончания репетиции, но Ён Су всё продолжала играть без остановки. Хотя на сцене не было ни декораций, ни партнёров, она не прекращала движение и прогон реплик. Сцена — всегда поле битвы. Сколько бы ни было давления и ответственности, актёр на сцене — солдат, обязанный приносить публике восторг и катарсис. Спина Ён Су насквозь промокла, волосы на лбу слиплись от испарины. Она сжала губы, не давая себе расслабиться, и снова и снова повторяла реплики. В её глазах поблескивали слёзы, готовые в любую секунду сорваться, но она яростно сдерживалась, не давая им упасть. А Ён Гук... так и сидел, молча, как единственный зритель, наблюдая за ней. *** «У Ён Су хорошая подача и тембр, но она не умеет работать с мизансценой. Сцену следует делить не на шесть, а на девять и более секторов, чтобы добиться ощущения простора. Необходимы корректировки блокинга. Пак Сан А снова и снова сбивается на репликах, и при этом совершенно не справляется с направлением взгляда. Сон Джи Мин...» Сон Джи Хун, исполняющий обязанности сценического директора и режиссёра одновременно, делал записи в своём рабочем блокноте — так называемой «режиссёрской книге», — анализируя сегодняшнюю репетицию. Поскольку он совмещал обе должности, ему необходимо было продумать, как актёры будут распределяться по сцене. В театре всегда есть жёсткие рамки — пространство и время. Поэтому и существует деление на акты и сцены: чтобы подчеркнуть драматические эффекты. Чтобы актёрская игра действительно ожила на сцене, нужна продуманная режиссура. Для этого приходится не только наблюдать за игрой, но и вмешиваться — скрывать недостатки с помощью декораций и, если потребуется, безжалостно отсекать всё лишнее. Именно в этот момент взгляд Сон Джи Хуна остановился на одном имени. Чан Ён Гук. Странный актёр. За все свои годы в театре он встречал множество исполнителей, но такого ощущения, как от этого парня, ещё не испытывал. Если верить слухам, Ён Гук впервые вышел на театральную сцену. Обычно новички не могут справиться с волнением — это в порядке вещей. Есть причина, почему Ли Чан Хун так строг со своими актёрами, порой даже до жестокости. Театр, в отличие от кино или телевидения, не даёт второго дубля. Как только поднимается занавес — с этого момента и до самого конца представление идёт без остановки. Актёр на сцене не имеет права на ошибку. Это не только уважение к зрителям, заплатившим за билет, но и основа профессионализма. Вот почему подавляющее большинство новичков даже не мечтают о главных ролях. Им бы справиться с эпизодами или массовкой — и то достижение. Но вот что странно... «Это просто невозможно...» Речь шла о репетиции. Причём не обычной, а о хардкорной — о прогоне хедлайнера. Даже если ты просто не запнулся на тексте — это уже успех. Но Ён Гук не просто не запнулся. Он в одиночку отыграл целую сцену на пустом пространстве, словно оживляя спектакль самим своим присутствием. Его аура заполняла все сектора сцены, а от обращения в сторону зала по телу прошла настоящая дрожь. Как может человек, ни разу не стоявший на настоящей театральной сцене, выдать такое? Театр — это не кино и не дорама. Даже самые звёздные киноактёры теряются на сцене и делают ошибки. Но Ён Гук… Он прошёл хедлайн-репетицию без малейшего сбоя. И не просто прошёл — он выглядел, как актёр, закалённый десятилетиями игры. В этом странном противоречии сценический директор Сон Джи Хун тихо приписал одно короткое слово рядом с именем «Чан Ён Гук»: «Нет».