Глава 156 — 1.127

Сын Рима — Вы хорошо поработали, — сказал Герой. Мы с Грифоном ошарашенно уставились на возвышающегося культиватора, он рассмеялся. — Не то, чего вы ожидали? — Не совсем, — осторожно сказал я. — Мы не завели здесь много друзей, — добавил Грифон. Герой усмехнулся, его глаза сморщились от приятных воспоминаний: «Нет, вы устроили прекрасный бардак в этом месте. Это было ожидаемо, что пчёлам не понравится, когда вы пинаете их улей. Но если вы спросите меня, однако, то интриганы заслужили каждый седой волос, что вы им дали». Грифон слегка расслабился, его рука больше не походила на железный прут на моём плече. Я посмотрел на весёлого Героя. — Можем мы тогда пройти? — Конечно, нет. Герой помахал рукой перед нами, стряхивая ядовитый взгляд Грифона: «Давай без этого, — упрекнул он. — Признание хорошего характера не меняет мир вокруг нас, или наше место в нём. Это Культ Пылающего Заката или что-то похожее на него, и только члены его веры могут войти без приглашения». — Некоторые сказали бы, что Розовая Заря и Пылающий Закат – это одно и то же, — сказал я. — Некоторые сказали бы это, — согласился Герой, делая мягкое ударение на первое слово. Грифон насмешливо бросил его слова обратно ему: «Давай поговорим откровенно». Римская часть меня поморщилась и прокляла недостаток дипломатии моего тупого брата. Греческая часть меня приготовилась к бою. Всё это время ихор Титана Пламя выбивал метки на спицах колеса внутри моей груди, каждую секунду он становился всё горячее и горячее. Герой склонил голову: «Справедливо. Старый 'Залос не потерпит ни одного представителя Дэймона Этоса внутри своих владений, не говоря уже об одном из его Молодых Аристократов». Грифон не отступил назад и не дёрнул головой, словно его ударили, но он с таким же успехом мог сделать и то и другое. Полная неподвижность его выражения выдала его с ясностью рассвета. Когда он опустил глаза, это только подтвердило любые догадки. С момента нашего побега из Алого Города мы с Грифоном пережили нашу справедливую долю несчастий. Нас избивали культиваторы в уличных переулках и песчаных ямах. Мы переплыли Ионическое Море, а затем и Эгейское, тратя по несколько дней на путь в каждую сторону. Мы вытерпели суровые метели северной Фракии и неестественную бурю, что вечно висела над Каукосо Монс. Нас снова и снова избивал человек, известный как Овод. Мы жили. За это время мой наряд часто менялся. Это не было вопросом эстетики, хотя мои корни были патрицианскими, легионы давно отучили меня от такого тщеславия. Это было просто вопросом практичности. Мой наряд Розовой Зари был испорчен задолго до того, как мы украли Эос, будучи испорченным месяцами рабской работы. Индиговые шелка Культа Бушующего Неба, что я получил после посещения бани, были качественно сделаны, но они всё ещё были лишь церемониальными. Наши ночные мародёрства почти полностью уничтожили их к тому времени, как Сократ избил меня. В конце концов, Овод отдал мне свой собственный побитый нагрудник со времён его дней, как гоплита, и это была единственная часть моей одежды, что пережила поход во Фракию. Моя туника почти смогла выжить до конца, только для того, чтобы мой ублюдочный конь порвал её надвое вовремя нашей борьбы за пределами Орфического дома. Даже самый грязный нищий должен иногда менять свои тряпки. И всё же, за всё это время, Грифон ни разу не заменил свои шелка Розовой Зари. Он носил их небрежно, сбросив их со своих плеч и ходя вокруг с голой грудью, пока они свисали с его пояса, и их узоры были запачканы пятнами крови и порезами задолго до того, как Олимпия стала даже пятном на горизонте. Последующие месяцы только добавили на них ущерба. Они были почти нераспознаваемы ещё этим утром. Но Прометей исцелил и улучшил нас, с волос на наших головах до кончиков наших ног. Даже наши одежды были исправлены. Впервые за века бронзовый нагрудник Овода сиял первозданно, без единой вмятины или царапины. И впервые с момента нашего побега алые шелка Грифона гордо показывали свои истоки любому, кому было не лень смотреть. Поднимающееся красное солнце, с большим количеством алых нитей, чем белых. Это было больше, чем просто одежды мистика. Восстановленные одеяния Грифона отмечали его, как молодого столпа. — Мои комплименты твоему портному, — легко сказал Герой, ломая напряжённую тишину Грифона. — Я видел хороших людей, что ломались от меньшего количества издевательств, чем то, через что ты провёл эти одежды. — Ты ставишь нас в невыгодное положение, — сказал я, пока мои мысли метались. Где был путь вперёд? — В более чем одном смысле, — согласился Герой. — Кто ты? — пристально спросил Грифон. Герой постучал по плоской рукояти клинка, что висел без ножен на его бедре. Это была уродливая, злобно выглядящая вещь. Слишком широкая, чтобы называться мечом, и слишком длинная, чтобы быть тесаком. — Они зовут меня Мясником в этом городе, — задумчиво сказал Герой, и хотя в его голосе не было и намёка на угрозу, я почувствовал, как волоски на моей шее встали дыбом. Мясник хмыкнул, а затем пожал плечами. — Но вы можете звать меня старшим братом. Грифон фыркнул, снимая руку с моих плеч и делая шаг вперёд. Ему пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с глазами Героя, но ему всё равно удалось сделать вид, что это он смотрит на него сверху вниз. — Если ты знаешь достаточно, чтобы узнать моё положение, то ты должен понимать и это. У Молодого Аристократа нет старших братьев, кроме других аристоев. Я буду звать тебя старейшина. Герой резко поморщился: «Пожалуйста, не надо. Я не настолько старый». — Выветренный Герой, — предложил Грифон. — Ещё хуже. — Древний разбиватель цепей... — Абсолютно нет. — Скажи мне тогда, старший, — лукаво продолжил Грифон, — почему твои младшие не могут пройти? — Я уже сказал тебе, что Старый 'Залос не допустит этого, — смущённо сказал Герой. — И если у нас есть хорошая причина быть здесь? — надавил я, хорошо осознавая драку, что продолжала бушевать выше на горе. Это был отдалённый рёв, но недостаточно отдалённый, чтобы про него забыть. — У нас есть что-то, чего хочет Полизалос. Что-то, что он не может получить сам. Подарок. Мясник Пылающего Заката скептически поднял бровь: «Я могу пересчитать количество таких подарков на одной руке». — Нектар, чтобы исцелить его жену, — сказал Грифон, и Мясник поднял другую бровь. — Это будет один из них. — Герой постучал по рукояти своего клинка и поднял глаза к небу. — Хотя вы заодно можете добавить к нему золотое яблоко, чтобы улучшить свои шансы. Он не верит нам, но это было нормально. Мы ожидали примерно этого. — Что если мы можем доказать это? — сказал я, наконец ступая на эту золотую дорогу вперёд. — Какой тогда бы был твой ответ? Или так я думал. Мясник покачал головой: «Всё ещё нет». — Что? — прошипел Грифон. — Вы можете убедить меня, что небо – это молот, а земля – его наковальня, и это ничего не изменит, как только вы пройдёте через эти ворота, — сказал он, указывая подбородком в сторону ворот позади себя. — Это мир Старого 'Залоса. И вы никогда ни в чём его не убедите. — У нас есть доказательство... — Это не имеет значения. Он скорее бросит свою жену в море, чем накормит её чем-либо из Розовой Зари. — И если ты принесёшь это ему? — спросил я, хотя я и знал, что Грифон никогда не примет такое решение. — Если это будет твоя рука, что предложит чашу? — Даже тогда. Твоё присутствие в этом соглашении уже испортило её. — Селена сказала мне, что её отец любит её мать, — бросил я ему вызов. — Она сказала мне, что он сделает что угодно, чтобы исцелить её. Ты называешь её лжецом? Герой отступил назад, прислонившись спиной к одной из резных колонн, что обозначала границу между Пылающим Закатом и остальным Культом Бушующего Неба. Он посмотрел на каменное изображение, которое поддерживала каждая колонна – возвышающегося короля, что ехал в колеснице, держа в одной руке поводья, а в другой солнце. — Скажите мне, — попросил нас Мясник, — что вы знаете о Первом Сыне чтобы Сгореть? — мы с Грифоном переглянулись. — Нет, вы правы, это не лекция и я давно не философ. Давайте начнём с чего-то поменьше. Как вы думаете, что такое Тиран? Были некоторые вопросы, на которые не существовало определённых ответов, точильные камни для ума, что использовали наставники, дабы проверить своих учеников. Это проверяло часть их разума, которая бездействовала, пока ученик запоминал истины мира, что не подлежали обсуждениям. С другой стороны существовали вопросы, которые могли привести только к одному выводу – вопросы, которые неустанно преследовали Пифагорейцы и им подобные. Каким-то образом я знал, что этот вопрос является обоими одновременно. Было бесчисленное множество способов определить тирана, и хотя это было правдой, я знал, что Мясник примет только один. Я мог бы провести всю мою жизнь в поиске этого ответа, и здесь всё равно не было гарантии, что он примет его. Я мог только сказать ему правду, какой я её видел. Как я видел её во тьме командных палаток, в рабстве железных цепей, в хватке безумных видений – и в плаче этого Города Полу-Шага. Что такое Тиран? Мы с Грифоном одновременно ответили на вопрос с бесконечным количеством возможных ответов, и при этом, невозможным образом, наши ответы оказались абсолютно одинаковыми. — ""Тюрьма"". Герой щёлкнул пальцами и указал на нас, словно мы выдали секрет: «Вот это прямо сейчас. Это причина "почему" я не могу впустить вас». — Ты не сказал, что мы неправы, — заметил Грифон. — Я не сказал. — Герой звучал довольным, но огни за его глазами стали слабыми. — Потому что вы правы, разумеется. Проблема в том, что вы не знаете почему. Огонь его сердца сверкнул, и мрачный свет начал просачиваться через его клинок. Через мгновение он выглядел так, словно его только что вытащили из кузницы. Он толкнул рукоять своего уродливого тесака, и клинок качнулся на его бедре, слегка ударяя по мраморной колонне за ним. Линия огня толщиной с волос появилась на колонне, начинаясь в месте соприкосновения с тесаком и распространяясь словно паутина. Огонь потёк вниз по колонне и через горную тропу, окружая нас с Грифоном быстрее, чем я успел отреагировать. Он хищно распространялся, словно Мясник рассыпал невидимые линии опилок у нас под ногами. Затем, так же быстро, как они начали распространяться, они закончили. Огонь продолжал гореть, но он больше не распространялся. И когда мы дёрнулись назад и развернулись на месте, я увидел, что демонстрация Героя была чем-то большим, чем дешёвой тактикой запугивания. Мясник нарисовал силуэт человека на горе из огня, и он поместил нас в его центре. — Большинство людей вашего возраста скажут, что Тиран – это правитель, — терпеливо объяснил Мясник, словно ничего и не случилось. — Для большинства это слово синоним короля. Египтянин может назвать их фараонами, а Анатолийцы могут вместо этого именовать их императорами. Куда бы вы ни пошли, до тех пор, пока там есть город людей, там так же будет Тиран. Он остановился, ожидая, и когда ни один из нас ничего не сказал, его мрачное одобрение только усилилось. — Большинство Греков вашего возраста возразили бы этому заявлению прямо сейчас, — заметил он. — Мы не просто так называем их "свободными городами", разве нет? Разумеется, Молодой Аристократ Розовой Зари знает, как управляются великие города-государства. Усмешка Грифона была достаточным ответом. — И даже у Римлян был некоторый опыт с просвещённым правлением, — Мясник обратил свой взгляд на меня, его язык был таким же острым, как и любой тесак. — В своё время Республика была городом без королей, разве не так? Этот принцип лежал в самой её основе. Как там он звучал? Всегда пустой трон? Нет, не это. На каждую корону – кинжал? Хмм. Может, это было... — "Так всегда тиранам", — тихо сказал я. Мясник ухмыльнулся. — Вот оно. Так скажите мне, мальчишки, в земле благородных республик и демократических городов-государств, почему ни один из вас не заговорил прямо сейчас? Потому что он не был неправ. Удовлетворённый, он продолжил: «Это ответы, которые любой человек вашего возраста мог бы дать, но вы двое не просто "любые" люди, верно? Вы – культиваторы». Линии огня и силуэт человека сместились. Не двигаясь, не совсем, но создавая иллюзию движения. Некоторые из них ослабли, уменьшаясь до янтарных очертаний в камне, другие усилились, становясь ярче и больше. Эффект начался у краёв и пошёл волной к центру, создавая иллюзию того, что человек уменьшается. Когда огни снова остановились, самые яркие из них сформировали форму человека не выше меня или Грифона. — Греческий культиватор почти наверняка посмотрит на этот вопрос через призму своего совершенствования, — объяснил Мясник. — В этом смысле Тиран – это больше, чем просто правитель людей. Гражданский культиватор может сказать, что Тиран – это кто-то в четвёртом царстве. Они могут сказать, что это культиватор, который сделал тридцать шагов по божественной лестнице. Мясник стукнул своим клинком по колонне и нити огня вырвались из силуэта человека, выходя из его головы. — Вы же, мальчишки, Философы, и для мыслящего человека мир выглядит иначе, чем для гражданина. Философ может сказать, что Тиран – это человек, который ищет убежища в этосе за счёт логоса и пафоса. Философ может назвать такое существо неизбежной судьбой любого великого человека, которому дали достаточно времени, чтобы стагнировать – любопытство угасает, а страсть выгорает, но ни один человек никогда не бывает свободен от своего голода. — Философ может сказать все эти вещи, особенно такой, который извлёк пользу из учений людей вроде Аристотеля и Сократа. — Огонь сердца Мясника замерцал, и силуэт задрожал и вырос. — Но не вы двое. — Дай нам ответ Героя, тогда, — бросил ему вызов Грифон. — Скажи нам, чем Старый 'Залос является для тебя. Это он и сделал: «Для меня, Тираны – это люди, что держат меня в заложниках внутри моей собственной души. Они – это те, кто тратит кровь моего сердца, как свою собственную, хотя, разумеется, у них нет сердец, чтобы перекачивать её. Они – это вес Небес, что давит вниз, невзгода, что остаётся долго после того, как ударила молния. Они – это больше, чем просто короли, они – это само королевство». Мясник пожал плечами: «Говоря проще, они – это тюрьма». — Ты не дашь нам пройти, — медленно сказал я, — потому что наши ответы одинаковы. — Наши ответы одинаковы, — сказал Мясник, указывая на Грифона. — Не твои, Сын Рима. — Тираны, должно быть, потратили твой слух вместе с твоей кровью, — язвительно сказал Грифон. Мясник с лёгкостью проигнорировал его. — На каждый ответ до сих пор я говорил как авторитет, — сказал он, — но точно так же, как Герой видит мир отлично от Философа, так и Тиран знает другой мир, нежели Герой. К счастью, в своё время я получил мудрость Тирана – и я могу передать этот ответ тебе. Пылающий силуэт снова увеличился, возвращая себе свой оригинальный размер. — Скажи мне, Во́рон, — попросил меня Герой, — что видит Тиран, когда он смотрит в зеркало? Плохо подогнанные доспехи; сшитые по моему телосложению, но на три размера слишком большие. Виной было то, как я их носил. По той же причине складки на моей форме выглядели неряшливо, а безупречный белый плащ капитана выглядел позорно нетронутым. Я носил форму великого человека, и я не подходил. — Тюрьма, — ответил я во второй раз. Герой сделал поклон в пояс и взмахнул пустой рукой. — Оба из ваших ответов верны, но они пришли из разных мест. Хуже того, они пришли из высших мест. Он не мог выбрать худшего способа выразить это. Пневма Грифона поднялась, его руки панкратиона начали поднимать за ним, словно крылья орла. Мясник открыто восхищался проявлением его намерения, будучи не запуганным и не оскорблённым: «За все мои годы и все мои путешествия, я видел только три проявления намерения, столь же элегантные, как и это. Не возражаешь?» Пока он задавал вопрос, рука горящего силуэта под нашими ногами оторвалась от камня и потянулась к одной из летающих рук намерения Грифона. Без колебаний остальные руки Грифона схватили и разорвали её на части. — Возражаю, — с запозданием сказал Грифон, когда последние искры и угли упали и погасли. — Как грозно. — Мясник наклонил голову. — И всё же, как странно. Даже меньшая часть Героя должна быть больше, чем вся сумма Софиста. Эти твои руки сильнее, чем они должны быть. Интересно... Мясник внезапно прекратил играть и пронзил Грифона всем весом своего внимания. — Скажи мне, сын алой веры. Какова первая добродетель? Грифон поднял подбородок: «Справедливость». Горящий силуэт замерцал и погас. Мясник вздохнул и откинул голову на колонну ворот. — Как я и думал. Это было раздражающе, смотреть, как узел развязывается в его уме, пока мой завязывается только сильнее. Ответ Грифона решил загадку в голове Мясника, и я понятия не имел, что это была за тайна, или как она была решена. Ихор Титана горел в моей груди, подпитывая моё раздражение. Я был сыт по горло Греческой дипломатией. И потакание им только ухудшило моё настроение. У меня не было терпения для такого рода игр. Хуже того, у меня не было времени. — Такое ужасающее устремление, — сказал Герой, не открывая глаз. — Выдавать тебя за мастера было хорошей идеей. — Он указал двумя пальцами на свои закрытые глаза, а затем на мои. — Это взгляд старика. Ты уже испытал свою долю жизни, не так ли? Видел, что она может предложить. Сколько тебе было, когда ты впервые убил человека? Я подумал о том, чтобы солгать в любом направлении. Решил, что это того не стоит: «Пятнадцать». Мясник хмыкнул: «И сколько тебе было, когда ты впервые приказал человеку умереть?» Пневма Грифона поднялась. Моя нет. — Семнадцать. Соль и пепел. — Большинство трагедий никогда не увидит света ночного огня. — Герой приоткрыл один горящий глаз, рассматривая меня, как умеренно интригующую загадку. — Хотя ты возможно никогда не увидишь это в таком смысле. Слепота – это распространённый недуг среди людей твоего положения, не так ли? Грифон сузил глаза, за долю секунды понимая подтекст. Я ждал, пока Мясник скажет то, что мы оба знали, было правдой. — Слепы к реальности. Слепы к вреду. Командир, что проводит достаточно времени играя с игрушечными солдатиками на песке, в конце концов забывает, что его люди на самом деле не сделаны из камня. Ты помнишь его имя, капитан? — он наклонил голову, яркие глаза горели. — Ты помнишь выражение его лица, когда ты сказал ему, что пришло его время умереть? Я поймал улетевшую руку Грифона и заставил её опуститься. — Его звали Кульвус, — сказал я. — И я буду помнить его лицу долго после того, как я забуду твоё. Пламя сердца вспыхнуло: «Все ли люди в Риме, такие как ты?» — Нет. Они лучше. Он оценил меня: «Какова первая добродетель, Сын Рима?» — Гравитас. Улыбка вернулась к губам Мясника, слабая, но более глубокая, чем раньше. — Я обещал говорить откровенно, поэтому откровенным я буду. Вы двое прыгнули выше своих голов. Вы думаете, что знаете это, вы думаете, что вы понимаете, но вы не понимаете. Да и как вы можете? Вы получили только часть сценария. Самую важную часть, да, но в некотором смысле это ещё хуже. Герой поднял четыре пальца, каждый горел огнём разного цвета. — Всего существует четыре главные добродетели, что стоят над остальными. Умеренность. Мудрость. Храбрость. И Справедливость. Мы рассказываем бесчисленные истории о мужчинах и женщинах, что воплощали эти качества в прошлом. Но знаете ли вы, сколько из нас напрямую следуют любой из главных четырёх? Герой не стал ждать, пока мы рискнём сделать предположение. Вместо этого он опустил один из четырёх пальцев. — На всей этой горе, включая вас, их всего трое. — Лжец, — сразу же сказал Грифон. — Храбрость – это кредо Пылающего Заката. Страсть разожгла огни за глазами Героя. — Храбрость – это кредо Полизалоса. Почему, как вы думаете, его сверстники были так рады объединиться против него, когда вы попросили? — Одним соперником меньше, — сразу же сказал уже я. Мясник щёлкнул языком: «Недостаточно хорошо. Я дал вам половину ответа – эта недоброжелательность, что вы вызвали, была возможна только потому, что вы назвали Старого 'Залоса своей целью. Почему?» Потому что Тиранам не хватало субъектности. Потому что ни один из них не был готов действовать первым и рисковать возмездием остальных семерых, а мои переговоры в роли Во́рона позволили им действовать, без необходимости действовать. Потому что... дюжина причин мгновенно возникла в моём разуме, но ни одна из них не отвечала на вопрос. Либо потому что его предпосылка была ошибочной, либо... — Остальные могут уйти, — ответил Грифон, и Мясник кивнул. — Они могут, и это часть причины. Они не уйдут, разумеется – не пока остальные семь наблюдают, словно ястребы, и не до тех пор, пока они могут забрать индиговый трон себе. Но факт остаётся фактом, что они могут. Они могут покинуть этот город и бросить вызов своим преемникам дома. Они могут даже победить. Это холодное утешение, но этого достаточно, чтобы усмирить их. Несказанной, но услышанной осталась остальная часть – у Полизалоса не было такого утешения. Прошло почти три сотни лет с тех пор, как он правил в Алом Городе, и даже если бы он смог изгнать своего наследника в Пылающем Закате, это ничего не изменило бы. Потому что Дэймон Этос всё ещё будет там, чтобы встретить его на берегу. — Но одного этого недостаточно, чтобы сделать из Старого 'Залоса цель, ради которой стоит объединяться. День, когда духовный мрамор молодого Алого Оракула разбился, почти стал днём, когда гора едва не последовала следом, — объяснил Мясник, постукивая пяткой по камню. Аметистовые вены ярко вспыхнули, поглощая силу. — Поймите вот что – никто из Тиранов на этой горе не был соперником кириосу, но в его отсутствие я бы не поставил против Первого Сына чтобы Сгореть в любом бою один на один. — Дело не в софистике – это выходит за рамки банальностей. Я уже сказал вам раньше, что мир тем становится яснее, чем дальше вы продвигаетесь. То, что Гражданин может выразить только пустыми словами, Философ может ясно представить, и Герой может чётко видеть. Он оттолкнулся от ворот, медленно вышагивая перед нами по кругу. — Подавляющее большинство культиваторов не культивирует никакой добродетели и никогда не будет. Из тех, кто всё-таки это делает, большинство культивирует добродетели столь скромные, что у нас даже нет для них имён. Величайшие из нас – это души, что следуют главным четырём, но они – это часть от части. Единственные, кому посчастливилось пережить последствия своего высокомерия. Я нахмурил брови: «Какого высокомерия?» Мясник положил руку себе на лицо, закрывая свои черты. — Высокомерия, чтобы смотреть на лицо бога и решить, что твои черты подойдут ему лучше. Это справедливость. Запомни его лицо. Узел ослаб. — Культивировать добродетель, действительно культивировать добродетель, – означает бросить вызов каждому человеку, что культивировал её до тебя. Бросить вызов устоям или изменить себя под них. Чем больше добродетель, тем длиннее тень, что она отбрасывает. Для тех, кто следует за главными, невзгоды – это не просто мрачная возможность. Это неизбежное будущее. И чем сильнее вы связываете себя с ними, тем более верным это становится. — Вы двое носите свои добродетели, словно вторую кожу, и вы всё ещё слепы к этому. Просто смотреть на вас – это всё равно, что наблюдать за детьми, жонглирующими кинжалами. — Словно мальчишки, играющие в войну, — пробормотал я. Слова от старого наставника. Узел распутался. Драка между двумя детьми может закончиться победой любой стороны, если только у одного из них нет ножа. Взрослый изобьёт ребёнка десять раз из десяти, но если у этого ребёнка есть нож, то он может застать взрослого врасплох. Он может ранить его, по крайней мере. Но в любом случае, кем бы ни был его противник, ребёнок с ножом так же опасен для себя, как и для его врагов. Год назад, во время сбора урожая с пшеничных полей под Розовой Зарёй, мы с Грифоном предостерегли его младшего кузена от попытки приковать себя к добродетели раньше времени. Мы использовали себя в качестве примеров против этого, хотя мы и не сказали этого вслух. Но даже тогда, цепи в наших умах были чисто метафорическими. — Вам, мальчишкам, не хватает контекста и это уже достаточно плохо. Но что хуже того, вам не хватает перспективы, чувства масштаба... — Нет. Герой прекратил вышагивать и поднял бровь на Грифона: «Нет?» — Нам может не хватать в каждом другом аспекте, — добавил я, — но на всей этой горе нет человека с большей перспективой, чем у нас. Мясник нахмурился: «Я что, всё это время говорил сам с собой?» — Конечно, нет, старший, — сказал Грифон. — Мы услышали каждое слово. Но ты всё равно неправ. Он скрестил руки: «Докажите это тогда. Убедите меня, что вы понимаете последствия того, что последует, если этот ваш план сработает». — Как? — надавил я. — Чего будет достаточно? — Я узнаю, когда увижу. Мы с Грифоном переглянулись. И затем, как один, мы ударили Мясника воспоминанием о крыльях свободы. Мы едва ли были больше, чем парой свежих Философов, и он был Героем, но в данном случае, послание сильно перевешивало посланника. Глаза Мясника раскрылись, а его рот распахнулся, когда неописуемая ярость Феникса и Титана Прометея дико пронеслась через его разум. И затем он начал смеяться. Герой смеялся так, как могут только пьяные и поистине ненормальные, сложившись пополам от силы своего смеха. Это был истерический звук такого типа, какой может перерасти в насилие с такой же лёгкость, с какой и в товарищество. Мы были на полпути к тёмному выступу, когда Герой хлопнул в ладоши и выпрямился, широко улыбаясь и пылая глазами. — Я был неправ насчёт вас двоих. Все эти месяцы я думал, что вы всего лишь жертвы своих истоков, но это не могло быть дальше от правды, не так ли? Вы двое безумны. Грифон улыбнулся в ответ, его улыбка была острой и искренней: «Мы, алые сыны, все одинаковы». Мясник фыркнул, отходя от закатных ворот и хлопая нас обоих по плечам. В моём уме золотая дорога ярко сияла. — Назовите меня дураком за сомнения. Я должен был знать лучше – он всегда получает то, что хочет. Грифон моргнул: «Старый 'Залос?» Но Герой уже устремил свой взор куда-то выше наших голов, и в следующее мгновение его влияние выстрелило по горе в виде семи хватающих потоков. — Шоу окончено, — позвал он. — Выходите и поклонитесь. Я последовал за его влиянием моим, точно так же, как я последовал за дымовыми сигналами внимания Тирана в ночь похорон Бакхуса. И так же, как и тогда, я нашёл Героические души на другом их конце. — Это последний шанс, который кто-либо когда-либо даст вам, и это на один шанс больше, чем вы заслуживаете, — сказал нам Мясник, огонь его сердца всё ещё ярко горел несмотря на тяжёлые слова. — Покиньте этот город и никогда не возвращайтесь. Вернитесь на свой остров под солнцем и передайте другим мудрость, что дали вам. Улучшите этот мир так, как может любой смертный человек, в тех маленьких вещах, что имеют наибольшее значение. Грифон закатил глаза. — Я отказываюсь, — просто сказал я. Мясник усмехнулся и хлопнул нас по плечам, проходя мимо нас. — В таком случае, вот вам небольшой совет. Из семи Героических культиваторов, которых Мясник схватил своим влиянием, я узнал только двоих. Один из них вспыхнул и исчез, убегая, как только Мясник коснулся его. Другой, вместе с пятью другими, которых я никогда раньше не видел, окружили нас со всех сторон за считанные секунды. Шесть Героических культиваторов появились в грубом круге вокруг нас, по одному из каждой фракции на горе кроме Пылающего Заката и Слепых Дев. Единственный из них, кого я узнал, Герой из Разбитого Прилива с акульими зубами, выглядел совершенно другим человеком, чем в последний раз, когда мы встречались. Он выглядел яростным. И нервным. Как и они все. — Вы хорошо использовали инструменты, что вам дали, — сказал нам Мясник, игнорируя ощетинившееся кольцо нарушителей. — Но теней и дыма недостаточно, чтобы заменить то, чего вам не хватает. Чувства Героя настолько острее ваших, что им даже не нужна пневма, чтобы следить за вами. Они увидят вас задолго до того, как вы заметите их. — Что это? — потребовал один из Героев, мужчина из Культа Убывающего Воска, что был почти такого же размера, как и Мясник. — Во что бы ты ни играл, Мясник, сейчас не время для этого, — выпалила Героиня из Рассеянной Пены, её пальцы стали белыми от силы, с какой она сжимала свой меч и щит. Волна подобных требований последовала. Герои из моего союза были здесь, чтобы привести меня к их Тиранам, дабы я мог объяснить себя и быть сражённым, если они того пожелают. Герои из Адской Ярости и Пылающей Эгиды, скорее всего, были здесь, чтобы убить нас. Тени Во́рона не обманули их. Если бы Мясник не вытащил их на свет, мы бы понятия не имели, что они здесь были. — Всегда помните, — сказал Мясник, совершенно не озабоченный растущей громкостью их требований и враждебности. — Что неважно, насколько возвышенными являются ваши идеалы, вы всё ещё находитесь здесь в грязи вместе с остальными из нас. До того дня, как это перестанет быть правдой, есть только одна вещь, что действительно имеет значение. Герой из Разбитого Прилива прокричал предупреждение и слава, подобная приливной волне, вырвалась из его рук. Учитывая насколько напряжёнными они были, остальные Герои, окружавшие нас, были лишь на долю секунды медленнее в применении своих основных техник. И они все были слишком медленными. — Сила, — пропел Мясник и взмахнул своим тесаком. Шесть Героических культиваторов упали на землю, грудь каждого из них превратилась в сожжённые развалины. Быстрее, чем я мог отследить взглядом, Мясник проломил их грудные клетки и уничтожил их сердца. Огни за их стеклянными глазами уже потухли к тому времени, как я осознал чудовищность произошедшего. У меня не было времени кричать. Я мог только схватить руку Грифона и приготовиться к удару. Гравитас. Вес трёх тысяч людей пробил кратер в горе и впечатал мои колени в камень за мгновение до того, как последний вздох шести Героических душ ударил нас с Грифоном, словно торнадо. Я закрыл глаза и сжал зубы, атакованный со всех сторон. Грифон вцепился в меня каждой рукой панкратиона, но даже так его едва не унесло с самой горы. Когда последние остатки их жизненной силы были истрачены, и возмездие моей собственной добродетели закончилось, я заставил мою голову подняться. Мясник Пылающего Заката небрежной походкой прошёл мимо трупов шести своих сверстников, крутя свой уродливый тесак в руке. — И последнее, — сказал он, оглядываясь на нас прямо перед входом. — Я многим обязан молодой мисс. Присмотрите за ней, ладно? Грифон потянулся к нему, застряв между желанием последовать за ним и помочь мне подняться: «Что ты...» — следующие слова застряли у него в горле. — Подожди, — выдавил я, заставляя себя встать на одно колено. Золотая дорога крошилась на куски. Мы были так близко. — Подожди! Мясник Пылающего Заката отбросил свой тесак, и из складки своего походного плаща он вытащил искусно сделанный клинок. Клинок, который мы с Грифоном уже видели раньше – Из складки своего культового одеяния Анаргирос Этос достал три меча, каждый из которых был произведением искусства, давно выброшенным им, – клинки, которые недолго продержались в его руках: «Сейчас я могу предложить вам только эти отбросы, но как только работа будет закончена, мы найдём каждому из вас оружие, достойное носить на поясе». – через глаза Ставроса Этоса. — Ты, — выдохнул Грифон, одновременно с тем, как я узнал человека, изменённого десятилетиями жизни и тремя царствами совершенствования. Его звали Димас, и он был одним из четырёх рабов, что присоединились к Дэймону Этосу и его братьям в их путешествии по спасению Алого Оракула. — Двадцать лет я ждал. Я не буду ждать ещё секунды. Димас взмахнул сияющим клинком, пламя его сердца ревело, пока его Героическая пневма поднималась. С каждым шагом он становился самую малость выше. Он размял плечи, словно сбрасывая с себя вес всего мира, и его глаза сощурились от чистой и искренней радости. — А вот и я, — пропел он, проходя через ворота Культа Пылающего Заката. — Мясник с моим клинком. Пылающий Закат опустился на наши головы, и Димас расколол закатные владения Полизалоса надвое.