Сын Рима
Как плавильный котёл Греческой культуры, город Олимпии отмечал больше праздников и религиозных фестивалей, чем даже дважды прославленное Побережье – говорилось, что житель Города Полу-Шага работал так же редко, как раб отдыхал, и эта поговорка была не слишком далека от истины.
В течение года, что я провёл как слуга в поместьях Розовой Зари, у меня было два выходных. Естественно, Грифон украл первый из них, спонсируя меня в обрядах инициации своего культа. Второй, Крония, в честь которого он назвал свою звёздную лошадь, был праздником успешного урожая и единства, где рабы сидели за одним столом со своими хозяевами. Это был день, когда рабам служили, а не заставляли служить, и это был мой единственный день настоящего отдыха.
Чем больше я взаимодействовал с различными фракциями на Каукосо Монс, тем больше я убеждался в правдивости этой поговорки. Казалось, что каждое утро приносило с собой новый праздник, а каждый вечер новую церемонию. Как и всегда, для меня было загадкой, как города-государства вообще могли функционировать. Их граждане, казалось, только и делали, что праздновали.
Хотя здесь, если признаться, могли быть и другие мотивы.
— Сэр, — поприветствовал меня мистик, как только я вышел из моей пещеры, его яркие культовые одежды цвета белого золота с жёлтыми прожилками коснулись камня, когда он уважительно поклонился мне – человеку, живущему в пещере и одетому в лохмотья. Интересно, плюются ли его предки кровью, при виде него? — Доброе утро и добрые пожелания от...
— Почему ты здесь? — спросил я посвящённого Культа Убывающего Воска. Мужчина моргнул, глядя на меня со слабым опасением.
— Прошу прощения?
Он был продуктом Алебастровых Островов, хотя с какого из разрозненных клочков земли он прибыл, было для меня такой же загадкой, как и месторасположение его культа. Он выглядел так же, как и большинство ему подобных на Каукосо Монс: прекрасные черты и эстетичное телосложение без шрамов, с ухоженными шелками, подчёркивающими тело и делающими его софическую природу очевидной для любого, кому не лень посмотреть. Он не был бойцом, в независимости от того, что он сам об этом думал в приватности своего эго.
Я подошёл ближе, пристально смотря ему в глаза. Старший софист стал очень неподвижным.
— Почему ты здесь? — тихо спросил я снова. — Когда ты знаешь, что никто другой никогда не подходил так близко?
Мистик с Алебастровых Островов Джейсона призвал свою браваду и выпрямился, ставя наши глаза почти на одинаковый уровень. Он поднял свой подбородок, чтобы мы могли смотреть прямо друг на друга, пытаясь замаскировать свои чувства высокомерием.
— Я здесь, потому что других здесь нет, — заявил он, с усмешкой. — Зачем сражаться с другими ухажёрами, если я могу сделать пару шагов и получиться тебя для себя?
— "Получить меня для себя", — размышлял я. — Ты знаешь, почему ни один другой мистик не поднимался так высоко в гору до тебя, философ?
— Штормовая корона, — сразу ответил он. — Большинство не может даже смотреть на неё после обрядов – это так же один из лучших пассивных мотиваторов для младших посвящённых продвигаться по иерархии Бушующего Неба. Чем дальше ты продвигаешься, тем ниже тебе разрешается спуститься.
Он выглядел довольным своим ответом. Без сомнений его послали сюда этим утром, чтобы пригласить меня в часть горы, принадлежащую его культу, для того или иного праздника, и здесь он нашёл идеальный метод заполучить моё время раньше всех остальных. Всё, что ему было нужно для этого, это потерпеть штормовую корону пару минут. Это было благородно, действительно.
— Нет, — сказал я, ломая его надежды, и положил руку на его макушку, не оказывая никакого давления. Голова философа склонилась вниз, словно я положил булыжник ему на голову. Его глаза распахнулись, его колени дрожали под весом руки, которая не имела права быть такой тяжёлой.
— Хмм!..
— Это неуважительно беспокоить человека, перед его утренним походом в туалет, — проинформировал я мудрого учёного Греческой добродетели. — И это глупо искушать его, когда восприятие твоего Старейшины останавливается на линии, что ты так нагло пересёк.
— Что? — выдохнул он, я мрачно кивнул.
— Последние "пару шагов", что ты решил пройти, это шаги, что твой Старейшина не сделает. — Я усилил хватку на его макушке. Его волосы были мягкими и мокрыми от оливкового масла, словно он только что принял ванну. — Ты думаешь, что он отправит сюда кого-либо ещё, чтобы вернуть тебя, если ты не вернёшься обратно? Ты думаешь, что он беспокоиться о тебе больше, чем о своём имидже?
Мы оба знали ответ на этот вопрос.
— Мои извинения, — прохрипел учёный Убывающего Воска. — Этот скромный софист молит Во́рона...
"Во́рона". Это то, как они все называли меня, когда они не называли меня "сэром". Несмотря на все наши благие намерения, мы с Грифоном полностью провалились в нашей попытке поддерживать разделение между нашими дневными и ночными личностями. Я был более известен на этой горе как "Во́рон", нежели как "Солус".
— Достаточно. — Я отпустил человека и мягко надавил ладонью на его грудь. Он отшатнулся на три шага, прежде чем восстановить равновесие. В течение долгого мгновения никто из нас не двигался. Я вздохнул. — Я собираюсь сходить в этот туалет теперь. Уходи.
— Ах... да, сэр! Мои извинения, снова, я просто...
Я просто смотрел на него, пока он не закрыл свой рот и не побежал обратно вниз по горе.
Когда я, наконец, спустился с горы к линии, которую блуждающие глаза Старейшин не пересекают, я нашёл делегации из Разбитого Прилива Побережья, Воющего Ветра, Рассеянной Пены и, разумеется, человека с намасленными кудрями из Убывающего Воска. Они предложили мне еды, воды, вина, каждые из которых обладали разным видом и вкусом, в зависимости от продуктов их городов. Каждый из них предложил мне место за их столом, ради того или иного придуманного праздника или церемонии.
Человек в бело-золотых шелках был последним, кто подошёл ко мне. Понимающий взгляд других мистиков сделал очевидным, что они ждали здесь, когда он решил пересечь невидимую черту, отделяющую владения штормовой короны от остальной горы. И они продолжали ждать здесь, когда он прибежал обратно, что ждать с остальными.
— Ну? — спросил я его, подарки, занимающие мои руки, слишком сильно напоминали мне о железных оковах, что я носил большую часть года. — Что ты пришёл сюда, чтобы сказать?
Неохотно, посланник с Алебастровых Островов сделал своё предложение.
— Сегодня Адония, видишь ли, и мраморные сёстры культа надеялись, что ты примешь роль Адониса...
— Убирайся.
Его соперники наблюдали за его уходом со злобным весельем, хотя некоторые из них были вежливее других. Посланник из Побережья, мужчина с зубами как у акулы и рыбными костями в бровях, даже не потрудился скрыть своё удовлетворение. Он открыто усмехнулся, пока огни за его глазами танцевали.
— Наглость этих младших, — сказал он с сожалением, качая головой. Его длинная коса тёмных волос покачалась из стороны в сторону, показывая острые лезвия из бронзы, свисающие с неё, как с цепа. — В эти дни они скажут что угодно, чтобы получить то, что хотят. Ни капли стыда не осталось в них.
Я косо посмотрел на Героя из Разбитого Прилива: «А ты значит лучше этого?»
— Разумеется, — сказал он, ухмыляясь острыми зубами. — Я бы не посмел оскорблять во́рона, называя его лебедем. После определённого момента лживая лесть становится больше жестокостью, чем добротой, ты так не считаешь?
Я поднял бровь: «Ты называешь меня уродливым?»
— Я зову тебя на ужин.
Я медленно вдохнул.
Дипломатия.
И выдохнул.
— Ладно.
________________________________________
В течение моих лет как легионера, я узнал от Гая Юлия Цезаря больше, чем большинство людей узнаёт за всю свою жизнь, и, в конце концов, этого было лишь едва достаточно, чтобы дать мне правильное понимание всего того, чего я всё ещё не понимаю – возможно, никогда и не пойму.
И всё же, скромное обучение в дипломатии стоило своего веса в золоте, и урок, преподанный Генералом Запада, стоил ещё больше. У меня не было ширины и глубины опыта Гая, и у меня не было такого же таланта как у Аристотеля, или чутья моего отца, но это были Римские стандарты. Для этого места? Для этих людей?
Этого было достаточно.
________________________________________
— Злобный, самонадеянный Во́рон...
— Высокомерная, вороватая тень...
— Глупый, голодающий ребёнок...
Три Тирана призвали его в свои владения, позируя и оскорбляя его каждый своим особым образом, но, в конце концов, каждый из них сделал одно и то же требование все три раза.
— """Солус, сын Рима..."""
— """Отпусти моего Героя""".
Гай обучил Во́рона дипломатии, но это не было всем, что он сделал. Он обучил Во́рона и стратегии тоже. Во́рон знал, что для этих Старейшин он был ничем, никем. Единственная причина, почему они умасливали и торговались с ним, словно торговцы, а не короли, была в том, что он обладал тем, без чего они не могли жить.
Тиран, даже искалеченный вроде Старейшин Бушующего Неба, был выше смертных забот. Гражданские и Софические культиваторы, что томились под ними, не стоили для них многого, в конце концов. Среди них не было ни одного, кто бы рискнул своей репутацией ради простого смертного культиватора, в не зависимости от их лояльности.
Но Герой, однако? Это был совсем другой вопрос. Это был значительный вопрос.
До того как отец Во́рона умер, в первые дни кампаний Гая, он дал Во́рону зерно глубокой военной мудрости. Оно звучало примерно так:
«На форуме, где еда и вода в изобилии и никто ничего действительно не хочет, ломоть хлеба и кувшин хорошего вина стоит лишь одну медную монету – один сестерций. Но этот же ломоть хлеба и кувшин вина, предложенный голодающему человеку на самых дальних краях нецивилизованных пустошей? Этот хлеб и вино были бесценны. Точное количество не имело значения, в конце концов, потому что голодающий человек заплатит любую цену, чтобы утолить свой голод.
Или он убьёт торговца и будет пировать над его трупом».
Во́рон встретил трёх Тиранов после Ураганного Иерофанта, и каждый раз он знал, что они не хотят ничего другого, кроме как убить его и сожрать любые ценности, что у него есть. Но они не могли, потому что он никогда не приносил хлеб и вино с собой. Он держал их вне поля их зрения. Вне поля их досягаемости. Доступные для них, но только, если они согласятся на его условия.
Или, по крайней мере, это то, в чём он их убедил.
В реальности, у Во́рона, известного как Солус, не было никакого контроля над Героическими культиваторами, которых он, по-видимому, украл из их же кроватей. Но эта ложь слоновой кости была так же хороша, как и рог, когда она устраивала Скифаса, Джейсона, Кайно и Элиссу, если они только подыграют ей.
И когда эти условия были установлены, а клятвы принесены, эта слоновая кость становилась рогом.
________________________________________
— Они становятся наглее с каждым днём, — заметил Сократ, сидя со скрещенными ногами, пока я заставлял себя сделать ещё один повтор отжиманий. Он всё ещё был замотан с ног до головы в льняные бинты, но он заменил пропитанные кровью, и ему ещё предстояло испачкать новые. — Чем больше ты потакаешь им, тем хуже это станет.
Я молча считал мои повторения, фокусируясь на биении моего сердца и поте, падающем с моего носа. Худшие из моих травм, полученных во Фракии, уже исцелились до терпимых болей с помощью времени, хорошей еды и упорных тренировок. Мне всё ещё было трудно делать даже самые малые движения, вроде моргания и открытия рта, чтобы говорить, действия, которые я никогда не считал роскошью до того, как они начали ощущаться, словно свинцовые грузила были приделаны к каждой части моего тела.
Каждый день этот груз становился самую малость легче. Каждый день мне становилось самую малость легче подниматься. Но дорога впереди была длинна и плохо освещена.
Однажды, и только однажды, я попытался призвать Гравитас, как я это делал бесчисленное количество раз до моего продвижения ко второму рангу Софического Царства. Эта попытка врезала мою голову в горный камень с такой силой, что мне пришлось выкапывать себя, и в этот момент я понял то, что до этого я лишь мрачно подозревал.
Это могло ощущаться, словно я несу на себе вес трёх тысяч человек с тех пор, как я покинул Орфический Дом, но реальность была гораздо менее впечатляющей. Прямо сейчас, пока я занимался моей ежедневной калистеникой, я страдал лишь от части этого веса. Даже не десятой части, сотой, возможно. Вес тридцати человек и не более того.
Мне всё ещё предстоит долгий путь. Тысяча миль, которые нужно пройти, и едва ли хоть сколько-то времени, чтобы это сделать.
Старейшины Культа Бушующего Неба собирали свои силы, тянясь к каждому доступному им оружию. Среди этого оружия, их Героические культиваторы гордо стояли над остальными. Мы с Грифоном нарушили их планы своим вмешательством, больше кражей их Героев, чем охотой на их воро́н, но правда была проста.
Воро́н можно было заставить казаться больше, чем они есть на самом деле, им можно было даже дать теневой кусочек силы их Тирана, но не более. "Теневой" – было ключевым словом. При свете дня этот кусочек изгнался бы в самый дальний уголок их душ, и они снова стали бы собой. Но Герой? Герой останется собой вне зависимости от того, что ему навязывают. Он останется славным. Непокорным.
Победоносным.
Конфликт назревал в городе-святилище Олимпии. В предстоящие недели до того, как остальные кириои придут посмотреть на Игры, здесь будет либо мирное решение о преемственности индигового трона, либо кровопролитие. В нашем непочтительном вмешательстве мы с Грифоном поставили свои пальцы на эти ненадёжные весы.
И затем Сократ солгал мне, и я прыгнул на эти весы без задней мысли. Каким бы не был результат этого конфликта, часть вины теперь будет на мне.
— Ты понесёшь этот вес.
Я стиснул зубы и опустил себя к камню.
Обновлено: 13.02.2026