Ураганный Иерофант, Алеуас Пиррос
Когда кириос пришёл за Алеуасом, он был одет лишь в тени и тряпки.
Это было более пятисот лет назад. Пятьсот пятьдесят четыре года назад, если быть точным. На самом деле, через два месяца это будет пятьсот пятьдесят пять.
С годами хватка времени на Алеуасе постепенно слабела – в детстве, так давно, что целые цивилизации успели подняться и пасть за прошедшие столетия, год казался ему чудесной вечностью. Как взрослому человеку, год начал казаться ему коротким отрывком, но десятилетие, однако, всё ещё оставалось устрашающей перспективой. Когда Алеуас стал действительно старым по меркам смертных, он понял что десятилетие вообще едва ли можно назвать сроком. Но век? Вот это действительно было загадочной перспективой.
В эти дни ему казалось, что он может пропустить столетие, если моргнёт. Мужчины и женщины жили и умирали, оставляя после себя потомков, которые жили и умирали, оставляя после себя памятники своим великим предкам, которые разрушались и превращались в пыль на земле, и Алеуас просто плыл сквозь всё это. После определённого момента, возможно после падения его собственной династии, время перестало отмечаться в его внимании и вышло из списка его забот. Для него перестало иметь значение, какой сейчас год, не говоря уже о месяце. Праздники приходили и уходили. Сезоны проходили.
До тех пор, пока он оставался на этой проклятой горе, была лишь одна мера исчисления времени, что имела значение. И поэтому это была единственная мера, что Алеуас держал в голове.
Прошло пятьсот пятьдесят четыре года с тех пор, как Тирана Бунт забрал его корону и сорвал его с его трона. Через два с половиной месяца Олимпийский Огонь будет зажжён в преддверие Игр, и это число станет пятьсот пятьдесят пять.
Пятьсот пятьдесят четыре года назад Тиран Бунт пришёл в королевство Алеуаса облачённый в тени и тряпки. У него не было ни полоски кожи, чтобы обвязать свои ноги или кожаной сумки, чтобы нести свои вещи – не то, чтобы у него вообще были какие-то вещи. Когда он пришёл к Алеуасу, кириос, по-видимому, вообще не был кириосом.
Тиран Бунт не пришёл к Ураганному Иерофанту как его лучший. Он не пришёл к нему даже как равный. Когда кириос пришёл к Алеуасу, он пришёл к нему как нищий без единой драхмы в кармане.
Он пришёл к нему как чужак.
________________________________________
— Я – чужак в чужой земле, — заговорил Во́рон, известный как Солус, его голос был смесью из тысяч разных голосов, каждый из которых был шёпотом наложенным на другой. — Я пришёл сюда, в этот город, в ночь похорон твоего кириоса. В тот день мои цели не имели ничего общего ни с тобой, ни с твоими сверстниками. Я пришёл сюда, чтобы найти моего старого наставника и попросить его мудрости. Не более того.
— И с тех пор? — спросил Алеуас, пытаясь устроиться поудобнее на массивной плюшевой кушетке, что Тиран Бунт построил для него своими руками. Неважно, сколько времени прошло или сколько подушек он положил на неё, она никогда не становилась более комфортной.
— С тех пор я видел акты такой отвратительной жестокости, что мне тошно даже вспоминать о них. — Во́рон откинул свою голову назад, и хотя он обладал едва ли половиной размера Иерофанта, Алеуас знал, что падальщик смотрит на него сверху вниз. — Я видел граждан Олимпии свернувшихся калачиком на улицах с кровоточащими ушами, кричащими в бессильной агонии, пока сильнейшие души их города беспощадно били в свои барабаны. Я видел членов Бушующего Неба, которых крали с улиц, из пустых залов, из их собственных кроватей – и каждый раз это делали их собственные братья и сёстры в культе.
— Поистине отвратительное поведение, — сочувственно сказал Алеуас, оценивая белую как кость оливковую ветвь, пока он держал её между пальцев. Она была лёгкой. По-видимому, легче, чем воздух. Но при этом она была достаточно тяжёлой, чтобы даже Тиран мог заметить её вес.
— Отвратительное. Да.
Ураганный Иерофант засунул оливковую ветвь себе за ухо.
— Значит, чтобы исправить преступления наших суверенных душ, ты решил добавить свои собственные? — многозначительно спросил он Во́рона, добавляя порцию своего этоса к словам. Если падальщик и почувствовал давление, он не позволил этому показаться. Алеуас нахмурился и добавил больше. — Ты забрал у всех нас порцию нашей силы. Ты забрал наш костный мозг. Ты забрал наших Воро́н. Ты забрал наших Героев.
Тревожная и безликая вуаль падальщика не дрогнула. В его ураганных владениях, Алеуас мог видеть, что лежало за его зелёной завесой так же ясно, как будто её и не было. Но когда дело касалось этой полуночной вуали, он с таким же успехом мог смотреть через завесу глазами смертного. Так или иначе, в ней не было видно ничего кроме затемнённого силуэта.
Во́рон насмешливо каркнул ему этим своим голосом, состоящим из трёх тысяч шепотков.
— Я взял лишь то, что умоляло меня взять себя.
________________________________________
Существовал старый и зачастую забытый обычай известный как ксения. Ритуал дружбы между гостем и хозяином. Взаимность доброты между двумя незнакомцами.
В далёком, далёком прошлом, ещё до времён Алеуаса, это было общепринятым ожиданием от каждого жителя Средиземноморья. В эти безумные и славные времена, когда божественные ходили по земле вместе со своими меньшими, считалось, что любой бродяга может быть замаскированным богом или богиней. Из-за этого, и потому что Отец любил проверять, каждый свободный гражданин, у которого было достаточно разума, чтобы продолжать дышать, проявлял умеренную симпатию к тем, кто омрачал их двери как гости. Ты никогда не мог знать, в конце концов.
За их гостеприимство добрый хозяин мог обнаружить себя вознаграждённым благословениями и богатствами, превосходящими их самые дикие мечты. За их злоупотребление жестокий хозяин мог обнаружить себя сражённым. Обречённые на бесконечные страдания за преступление против высшей силы, которое они даже и не знали, что совершали, пока не стало слишком поздно.
Это была старая традиция, устаревшая в своих предположениях. Главное среди них, конечно, было предположение, что королю в его владениях может угрожать какой-то злобный нищий. В конце концов, мир, в котором родился Алеуас, и в котором он вырос, не был миром безумной славы. Он был холодным и заброшенным. Когда Алеуас стоял на вершине своей силы, только божественное тело могло угрожать ему на его троне. И единственные божественные тела, что можно было найти под завесой небес, были трупами.
Тираны мира перестали заботиться о ритуале дружбы задолго до рождения Алеуаса. Король в своих владениях мог сам решать. Он мог принять гостя и осыпать его дарами, или он мог вернуть его в землю. Результат в итоге был один и тот же.
Все знали, что Отец больше не проверяет, так зачем тогда терпеть оскорбления?
Ксения существовала до времён королей.
И так, когда человек, что был одет в тени и тряпки пришёл к нему, человек, что не мог предложить ничего, кроме безумной болтовни и пустых, вытянутых рук, Алеуас не встретил его как друга. Он встретил бродягу как то, чем он был.
Ничем.
Никем.
________________________________________
Город Полу-Шага Олимпии был безопасным убежищем, святилищем, что стояло в стороне от бесчисленных конфликтов и кризисов, что часто мучили свободные города-государства. С момента его назначения, как место проведения Олимпийских Игр, он стоял сияющий и не оспоренный ни одним из своих братских городов. И точно так же, Культ Бушующего Неба стоял неоспоримый своими братскими культами великих тайн.
У Культа Бушующего Неба было восемь старейшин – по одному от каждого культа великих тайн за пределами Города Полу-Шага, кроме Розовой Зари. Каждый из этих старейшин был Тираном, которого избили и вытащили из их владений. Каждый из этих старейшин, включая Алеуаса, был суверенной душой, которую Тиран Бунт лишил помазания в вопиющем пренебрежении к их этосу.
Кириос взял Алеуаса и каждого из его товарищей старейшин в руку, вытащил их из их домов и поставил под собой. И когда он закончил, он сделал ещё один шаг за пределы этого. Когда этого унижения оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить его, он решил добавить ещё одно оскорбление к их ранам.
Он дал им часть себя.
Голод был проклятием Тиранов. Космическая жестокость, наложенная на них их отсутствующим Отцом на Бушующих Небесах. Там, где любопытство Философов приводило их к их смерти, а Герои сжигали себя до пепла, Тиран голодал. Тиран истощал. И неизбежно, Тиран умирал. Опустошённый. Истощённый.
Пустой.
Это было в их природе, поглощать всё, до чего они могли дотянуться, пока это мрачное будущее не стало болезненным настоящем. Даже если они могли лишь временно заполнить эту пустоту, отсрочка казни была лучше, чем ничего. Поэтому они ели. Они пожирали. И они брали всё, что могли. Потому что некоторые вещи были простой правдой. И каждый король знал, что хотя они могли быть щедрыми в некоторых материальных вещах, они никогда не могли расстаться с богатством внутри их душ.
И, несмотря на это, Тиран Бунт отдал часть себя каждому из своих сломанных старейшин. Часть своего собственного костного мозга, богатства внутри своих костей. Независимо от того, сколько столетий прошло, Алеуас никогда не забудет момент, когда та струйка крови коснулась его языка. Он никогда не сможет забыть, как она горела. Словно настоящий звёздный свет.
— Ты сейчас меньше того, чем ты был раньше, — произнёс кириос над сломанным телом Алеуаса, вливая свой алый костный мозг в открытый рот Иерофанта...
Алеуас моргнул.
— Можешь повторить?
— Ты сейчас меньше того, чем ты был раньше, — повторил Во́рон, известный как Солус. — Ты теперь лишь тень самого себя.
[Моя тень, теперь.]
— Я убивал людей за гораздо меньшие оскорбления, чем это.
Ураганные владения Алеуаса задрожали от его недовольства. Ветряные колокольчики гремели и ударялись друг о друга в скрипучей какофонии шума. Зелёная завеса яростно хлопала и развивалась, оставаясь целой лишь по его воле. Если бы здесь был любой смертный культиватор Культа Воющего Ветра, то они бы уже пали на землю в истерике, если бы они вообще смогли сохранить сознание.
Во́рон был не впечатлён.
— И всё же я здесь. Живой. Почему это?
— Я начинаю задаваться тем же вопросом.
Если бы они оба стояли, макушка жалкого падальщика едва ли смогла бы достичь пупка Иерофанта. В его телосложении не было ничего тиранического. В нём не было ничего примечательного. И хотя Алеуас мог принять практически любую форму или изменить свой размер как пожелает, это было потому, что он был в своих владениях. То же самое не было правдой для Во́рона.
Так почему это ощущается, словно он уже испытывал этот момент однажды раньше?
________________________________________
Бродяга вошёл в Город Шквалов и умолял кириоса о милости его гостеприимства.
Он был жалким зрелищем, покрытый ссадинами и порезами от бури. От него воняло кислым вином, и он шатался, как пьяный, через дворы поместий Иерофанта, потому что пьяным он был. Нищий, не имеющий здравого смысла, чтобы понять, что он просит и у кого.
И всё же, он смог подняться по змееподобным линиям, что свисали с парящего города, и он перемещался по тёмному городу с такой лёгкостью, словно он сам построил его. Он появился на пороге короля до того, как любой из его старейшин или аристоев успели даже моргнуть. И тихим шёпотом, полным мольбы и боли, он попросил Ураганного Иерофанта предоставить ему место за его столом – среди его доверенных чиновников.
Лишь до восхода солнца, заверил бродяга Короля Провидцев. Лишь до восхода солнца.
Озадаченный король спрашивает его, что он может предложить в обмен на честь, за которую любой из его граждан был готов убить. Бродяга развёл свои пустые руки и сказал, что он может предложить Иерофанту только историю из-за пределов его владений. Знания – это лучшее, что у него есть.
Король сказал ему говорить.
________________________________________
— Как я и говорил, Тиран Алеуас передо мной – это тень его прошлой славы. Другие старейшины такие же. Восемь старейшин, восемь тиранов, заключённых Тираном Бунтом. Запертых в своих покоях в течение столетий.
Иерофант усмехнулся: «"Запертых в своих покоях", говорит он. Как если бы я был заключённым в моих собственных владениях».
— Разве это не так?
— Ты был на его похоронах. Ты знаешь, что я был там.
И Алеуас знает, что человек, известный как Солус, тоже был там. Там, в ало-белых одеяниях культа, который не должен находиться в Городе Полу-Шага. И он был там с ещё одним, и они оба сунули свои носы в чужие дела. Оба из них положили свои жадные руки на имущество, что принадлежало Алеуасу и его соперникам.
— Одна ночь снаружи и ни одной более с тех пор, — размышлял Во́рон. — Почему так?
— Возможно, ты слишком молод, чтобы понять, — сказал Алеуас. — Два месяца едва ли можно назвать временем для людей нашего положения. После определённого уровня улучшения, человек может провести десятилетия за закрытыми дверями, прежде чем ему придётся выйти, чтобы утолить голод или жажду.
— Понятно, — пробормотал Во́рон. — В таком случае, будешь ли ты всё ещё за "закрытыми дверьми", когда кириои придут за индиговым троном?
— Ты смеешь? — тихо спросил Иерофант, накладывая угрозу поверх этоса.
— Я волнуюсь. Я пришёл к тебе с добрыми намерениями, один, потому что я нашёл этот город в момент его кризиса и у меня есть хорошие причины желать ему помочь. Ты обиделся на то, что я назвал тебя тенью, но как я могу использовать это как оскорбление? Я тоже тень.
Во́рон развёл свои пустые руки. Алеуас уставился на него сквозь зелёную завесу.
— Я мирской, но не мудрый человек, так что, пожалуйста, просвети меня: если ты не тень, то почему ты не покинешь свою палату из слоновой кости, пока твои товарищи- старейшины не покинут свои первыми?
Иерофант молчал.
— Я уже видел такую ситуацию раньше.
— Это так? — прогремел он. Завеса дрожала.
— Каждый из вас желает одну и ту же награду, но только один из восьми может забрать её в конце. Вы все когда-то были кириоями, неоспоримыми среди всех, но это было столетия назад. Заключение ослабило вас. Время сделало из вас тени. Вы все отказываетесь действовать, потому что первый, кто сделает шаг, будет разорван остальными. Однако у этого некрепкого мира есть крайний срок, и каждый из вас знает это.
— Семь суверенных душ – это уже достаточно сильная конкуренция. Но через два месяца, участники прибудут на обязательный месяц тренировок перед Олимпийскими Играми. Город Олимпии будет до краёв заполнен славными, непокорными душами. И через месяц после этого, кириои культов великих тайн придут со всех уголков свободного мира, лорды и леди, что взяли ваши троны, и количество Тиранов на твоём пути удвоится.
— У Во́рона есть глаза, — наконец сказал Алеуас. — Скажи тогда этому королю – где находиться Олимп Монс?
— В полушаге отсюда, — пришёл ответ.
________________________________________
Бродяга рассказывает истории о внешнем мире, и каждая из них является ложью.
Он не здоров, это было более чем очевидно. Он не пьёт воду, только вино, и это явно часть причины. Он разглагольствует и бредит о прошлых бедствиях, которые просто не могли произойти, природные катастрофы, которые должны были оставить шрамы на всей земле, если бы они действительно произошли. Но неважно, сколько членов королевского двора оспаривают его, он настаивает, что каждая его история является правдой.
И затем он предупреждает короля. Он предупреждает его, что мир меняется. Он предупреждает его, что если он не измениться вместе с ним, то он будет раздавлен колесом.
Прямо как его мать-змея.
________________________________________
— Ты понимаешь, что это священный город, — сказал Алеуас, ожидая пока Во́рон выразит своё согласие.
— Я понимаю.
— И зная это, ты думаешь, что я достаточно безумен, чтобы развязать здесь войну? Ты думаешь, что любой из моих сверстников настолько безумен?
— Я так думаю.
— Кто из них?
— Полизалос.
— ... и если он действительно это сделает? Ты предлагаешь мне, что ты будешь сражаться вместе с нами против члена твоего собственного города?
— Аликос – не мой город.
________________________________________
Кто ты, чтобы читать мне лекции? Потребовал монарх. Где твоя корона? Где твои владения? Где люди, что зовут тебя королём?
У меня нет короны, ответил чужак. У меня нет имени, которое стоило бы знать. Я – король ничего. Король никого.
Монарх усмехнулся. Тогда кто ты такой, чтобы говорить со мной как равный?
________________________________________
— Ты сказал, что ты вернёшь мне Скифаса. Когда? — спросил Ураганный Иерофант. Пока он говорил, он был осведомлён о молодой женщине, что украдкой подслушивала из-за дверного проёма, через который вошёл Во́рон. Он знал, что она была здесь с самого начала, разумеется. Она могла ускользнуть от обнаружения Во́рона, но дочь не могла спрятаться от своего отца.
— Скоро.
— "Скоро", — повторил он. — Почему я должен верить тебе?
— Потому что у нас есть общий враг.
— Ох?
— Глаз Бури.
Зелёная завеса распахнулась, и Алеуас Пиррос поднялся со своей кушетки. В свой полный рост он возвышался над Во́роном. Он сделал один шаг вперёд и внезапно оказался перед ним. Эта полуночная вуаль поднялась, чтобы посмотреть на него.
— Скифас рассказал мне о тебе, прежде чем ты украл его, — твердо сказал он. — Так скажи мне, Солус, почему сын Рима хочет смерти моего преемника? Какие у тебя есть причины, чтобы ненавидеть человека, что правит Ураганными Высотами?
— Потому что он заслуживает смерти.
— По чьим меркам? — потребовал Иерофант, хотя он и не возразил. — Рима?
— По моим.
Алеуас усмехнулся оборванному человеку в мантии из движущихся теней: «И кто ты такой?»
Во́рон раздумывал над этим вопросом в течение долгого, напряжённого мгновения. Когда он ответил, Алеуас услышал эхо его ответа через три тысячи голосов.
И через пятьсот пятьдесят четыре года тоже.
________________________________________
— Я – сын бушующего неба.
________________________________________
Каждое из его чувств говорило Алеуасу, что мальчишка, сидящий перед ним в мантии во́рона, был не больше того, чем он выглядел в ночь похорон. Младший философ, едва достойный усилий, требуемых, чтобы прекратить его существование. Тиран доверял своим инстинктам превыше всего остального, и инстинкты Алеуаса говорили ему прикончить его сейчас, прежде чем мальчишка сможет подумать о том, чтобы нанести ему ещё одно оскорбление. Его нутро говорило ему атаковать.
И всё же. Даже так.
— Ты, должно быть, измучен жаждой. — Алеуас протянул руку в пустой воздух и извлёк из него чашу воды. Наклоняясь вниз, он предложил её Во́рону.
— Нет нужды. Я принёс свою. — Сказав это, Во́рон потянулся в тень своей мантии и вытащил из неё золотую чашу, полную вина, его запах был слишком знакомым. Если бы у Тирана всё ещё было бьющиеся сердце в груди, оно вполне могло остановиться в этот момент.
Концепт ксении диктовал, что хозяин должен обращаться с каждым незнакомцем, как с другом, потому что ты никогда не знаешь, что могло скрываться под тонкой вуалью анонимности.
Тиран Алеуас Пиррос проигнорировал это священное обязательство пятьсот пятьдесят четыре года назад, и выбросил безумца головой вперёд, когда он устал от его бредней. В ответ на это, тени его собственного королевства восстали и свергли его. До этого самого момента, до самого последнего момента, прежде чем безумие поглотило его и всё, что он приобрёл, было вырвано из его рук, Алеуас был уверен, что он имеет дело с кем-то совершенно несущественным.
Он совершил ошибку.
Он не совершит ошибку снова.
Обновлено: 13.02.2026