Сын Рима
— Если мы собираемся идти, — сказал Скифас, когда история была рассказана, а последняя струна дёрнута, — то сейчас самое время. Рука вела меня сюда, Солус. Я обещаю тебе, если реагенты, необходимые Оводу, находятся на этой земле, то они здесь. — В этих словах было скрытое отчаянье. Он хотел, чтобы я верил ему, верил в него, и он волновался, что я не стану.
С самого начала, я видел собственное избитое отражение в нём. Солдат, который не хотел ничего, кроме как быть принятым. Чтобы стоять плечом к плечу со своими равными и знать, что неважно как мучительна дорога впереди, ему не нужно маршировать по ней одному. Изгой в поисках дома.
В прошлом я, может быть, мог бы дать ему это. В прошлом я мог бы привести его в ряды братского отряда, непревзойдённого среди неба и земли. Но те дни прошли. Всё, что я мог предложить ему сейчас, это самое меньшее из того, что ему необходимо.
Скифас желал Героического сверстника, рядом с которым он мог встать, это было болезненно очевидно. Он заслуживал поддержки, которую можно было найти только в давлении стены щитов. Братства, крещённого войной. Ему нужно было это, ради того, что ждало его впереди. Поддержка Философа первого ранга с расколотыми основаниями была плохой заменой.
Но это было всё, что я мог дать ему.
Я кивнул один раз: «Я верю тебе». — На облегчение, охватившее его при этих словах, было больно смотреть.
Грифон поднимался по деревянной лестнице молча, его окружала задумчивая атмосфера. Когда он прошёл мимо двух Фракийских стражей, охраняющих вход в певческий дом, женщина с тенями, нарисованными вокруг глаз и на губах, предложила ему свою чашу из рога.
— Для твоей жажды, — предложила она. Грифон не остановился и не обернулся, но одна из его рук панкратиона взяла её и понесла за ним.
— Это место, где мы расстаёмся, — проинформировал я чёрного жеребца, который служил мне до сих пор, в основном против своей воли. Спешившись, я обошёл его и встретил его взгляд. Жеребец угрожающе выдохнул.
— Я никогда раньше не видел такую ненависть в лошади, — признал я, как если бы он мог понять меня. — Но я видел твою ярость. Я уже видел подобный голодный взгляд раньше.
Прежде чем Римлянин может начать вести своих соотечественников, он должен сначала научиться вести свою лошадь. Я служил как эквит задолго до того, как я отдал легионеру мой первый приказ. Чтобы отпраздновать моё продвижение к рангу патриция конной кавалерии, мой двоюродный дедушка лично подарил мне лошадь. Более того, он подарил мне свою лошадь. Полуночного боевого коня более бесстрашного и злобного, чем любой, кого я когда-либо видел до него. Когда мы вышли в поле, это ощущалось будто не я веду его вперёд, а он тащит меня за собой.
Идти в бой на коне Цезаря было всё равно, что ехать на ураганном ветре. Словно сама праведная ярость Республики несёт меня вперёд. Без страха или сомнений и не важно, какое тёмное варварство противостоит нам.
Я ощущал нечто подобное, пока страдал с Фракийским жеребцом. Его ярость, однако, была бесцельной и запятнанной ненавистью. Агрессивность зверя была не сдержанной. Он не боялся, не потому что был храбрым, а потому что он ещё не встречал ничего, чего стоило бы бояться. Возможно, эти несовершенства можно было бы сгладить со временем. Возможно, твёрдой руки было бы достаточно.
Теперь для этого уже было слишком поздно, однако.
— Какая потеря, — тихо сказал я, схватив жеребца за заднюю часть шеи и притянув его на мой уровень. Его свирепые жёлтые глаза сузились. — Ты был бы счастливее на войне.
Я отвернулся и поднялся по ступеням, принимая предложенную чашу из рога от Фракийского мужчины, когда я проходил мимо. Скифас следовал прямо позади вместе с девчонкой, что укрыла себя тряпками анонимности, как только мы подошли, с тех пор не издавала ни звука. У нас было только три лошади, чтобы заплатить, в конце концов. Одному из нас придётся прокрасться. К счастью, философские тряпки были также эффективны, как и на Эосе...
— Ты не заплатила, девчонка, — сказала Фракийская женщина, лениво поглядывая в сторону, прямо на Селену.
Дочь Оракула замерла. Скифас напрягся, тихо вдыхая и собирая свою Героическую пневму. К этому времени, Грифон уже достиг верхних ступеней и положил ладонь на закрытые двери певческого дома. Так близко.
— Жеребец стоит двух, — сказал алый сын. Он повернул голову ровно настолько, чтобы взглянуть на женщину одним алым глазом.
Она хмыкнула. Обмениваясь взглядами со своим Фракийским товарищем.
И пожала плечами.
— Полагаю, что да. Наслаждайтесь Орфическим Домом.
Грифон фыркнул и открыл двери из слоновой кости, ведущие в ветхий театр из переиспользуемого дерева, входя внутрь. Мы последовали за ним.
В тени.
________________________________________
Мы звали его Авгуром, потому что он пел как птица и удача следовали за ним, куда бы он ни пошёл.
Звали его Орфей, и никогда не было человека более умелого с лирой – смертного или божественного. Он мог очаровать всё, этими небесными струнами. Мужчин, женщин и детей. И животных любого вида. Даже камни под землёй и деревья, что бесплодно тянулись к небу, были бессильны перед его очарованием, когда он играл.
Он тоже был своего рода "кириосом", знаете ли. Основатель и пророк многоликой веры, наших собственных Орфических тайн. В течение своей жизни он воздвиг больше культов, чем есть великих Греческих тайн, и каждый он создал сам – лично. Он находил себе устойчивое место, чтобы сесть, и начинал играть на своей скромной лире.
Он пробуждал камни под землёй, и он увлекал деревья серенадой, чтобы они укрыли его. И пока плющ любовно обвивал его руки, он уговаривал саму землю подняться вокруг объекта Орфический тайны, что он нашёл. И каждый раз, она подчинялась. Мавзолеи и прекрасно созданные поместья просто... росли. Поднимаясь из земли, словно лозы. Подарок от матери, что так любит музыку своего ребёнка. Жетон для Авгура.
Земля и все её дети оплакивали Авгура, когда он умер. Но никто, даже его собственные люди, не оплакивали Героя Орфея так сильно, как его заклятый брат. Бакхус был тем, кто нашёл Орфея растерзанным и разбросанным по всей земле его рождения. В течение долгих недель и месяцев безумный виноградарь обходил все земли Фракии, по которым можно было пройти, собирая кусочки тела Орфея. Рыдая всё это время так громко, что мёртвые просыпались под землёй.
Бакхус нашёл последний кусочек Орфея здесь, всё ещё горящее сердце некогда великого Героя. Он свалил части его тела, что он нашёл, вместе и вновь собрал Авгура для его похорон. Затем, с помощью плюща и лоз, он соединил части его тела и закрыл ими гротескные линии, где те встречались, создавая иллюзию спящего Орфея – окружённого любящими лозами, прямо как при его жизни.
Горюющий виноградарь положил монету в рот Орфея и чашу вина в его руку, и проводил снова сделанного целым Героя в подземный мир. В печали от его смерти и в радости от его воссоединения, земля поднялась и заключила труп Орфея в свои объятия. И над его курганом из земли вырос певческий дом, прямо как и все остальные мавзолеи и поместья Орфических тайн.
Даже погребальная песня Авгура несла его очарование.
Теперь я вижу, что вы задаётесь вопросами о несоответствиях. В истории говорится, что Орфический дом построил себя сам. Но, как любой Грек наверняка знает, не вся правда рассказывается в самом прямом смысле. Вещь, что испытает один человек, не обязательно является той же вещью, что увидит другой.
Король Македонии пришёл в это место в самом начале своих кампаний, едва ли больше чем просто мальчишка, но уже сильнее, чем любой человек имеет право быть. Более грозный, чем безумный виноградарь, и столь же наглый. Он сломал людей этого места о своё колено, и когда битва закончилась, он притащил их старейшин и их вождей к скромному гробу, окутанному плющом.
Он заставил и стариков и королей-воинов приклонить колени перед одиноким гробом и потребовал рассказать, что они сделали с Орфическим Домом, что должен был стоять над ним.
Да. Он слышал историю об Орфее. И это была причина, почему он пришёл сюда в первую очередь – чтобы отдать дань уважения человеку со святыми руками.
— Мы молим Завоевателя, — сказали мудрецы, склоняя головы и скребя о землю. Воины рядом с ними всё ещё были достаточно юны, чтобы ценить свою гордость даже тогда, но старейшины уже давно потеряли свою вместе с их зрением.
— Пойми, что мы не могли тронуть то, чего никогда и не было, — высказался один.
— Орфический дом никогда не был построен, — заговорил другой.
— Некоторые истории – это просто истории, — пришёл голос третьего.
Король Македонии, уже более великий чем любой из них, несмотря на то, что его годы можно было пересчитать по пальцам двух рук и ног, обдумал их слова разумно и благосклонно. И хотя его генералы и их доверенные помощники уговаривали его наказать их всех, он вместо этого приставил лезвие своего меча к шеи одного из них.
Не лидера племени, короля среди королей. Нет. Александр приставил лезвие своего меча к шее старейшего человека племени. Того, чьи глаза были цвета свернувшегося молока, и чьи ноги подвели его задолго до того, как его заставили преклонить их.
— Вы кочевники, не так ли? — спросил его Александр, пока внуки и правнуки мудреца выли и боролись против своих пут.
— Да, молодой король.
— Когда вы пришли в это место? Как долго вы были здесь, что колёса отвалились от ваших повозок и сорняки выросли между их досок?
Когда древний человек заговорил, даже самые громкие из его потомков приостановили свои воющие крики. В идеальной тишине, его голос был единственным, что можно было едва услышать.
— Мой старший сын был лишь мальчишкой, когда я привёл его сюда, так давно, что мои глаза ещё могли видеть. Мы жили здесь с тех самых пор.
— И что убедило вас остаться здесь, когда ни одна другая долина или поле не могло удержать твой вид дольше, чем на сезон?
— Укажи мне на гроб, — повелел старик королю, и хотя сыны Македонии оскалили зубы и пообещали ему боль за его наглость, король лишь приложил плоскую часть своего клинка к его щеке и повернул его лицо к покрытому плющом гробу.
— Скажи, плющ всё ещё обнимает его? — спросил он короля.
— Плющ душит его, — ответил Александр, и земля под их ногами задрожала от его гнева.
— Плющ защищает его, — поправил древний Фракиец Македонского короля, вопреки всему здравому смыслу. — Ты сам видел состояние наших повозок. Времена года здесь суровые, как и течение времени. Плющ сохраняет Орфический труп в месте его упокоения. Здесь и нигде более на расстояние многих дней лошадиного галопа, плющ растёт густой и с целью.
Старик потянулся и положил свои хрупкие пальцы на плоскую сторону клинка короля, что прислонялся к его щеке. Его потомки-воины кричали угрозы королю, пока его младшие мудрецы умоляли его остановиться. Вместо этого, он вслепую провёл пальцами по лезвию к рукояти и руке, что держала её. Македонский король не остановил его, зная, что ему нечего бояться.
Когда древний Фракиец нашёл руку Александра, он крепко сжал её. Дрожание его собственной руки не было страхом или жаждой крови. Это было просто усилием человека, по самую талию погруженного в подземный мир.
— Посмотри на гроб Авгура и будь спокоен. В историях, что ты слышал, была правда. Не путай преувеличение эпосов с ложью – эхо его песни, возможно, было не достаточно, чтобы очаровать Одеон, подняться из земли, но этот покров плюща доказательство того, что он был любим. Посмотри на него, молодой король, и увидь, что этого достаточно.
— Нет, — решил Александр, убирая свой клинок. — Этого не достаточно.
И тогда, к замешательству всех присутствующих, он пошёл к ближайшей сломанной повозке и поднял её, и лозы что окутали её, над землёй. Он вернулся к гробу и Фракийским вождям, ожидающим своей казни, и бесцеремонно бросил повозку на землю прежде, чем пойти за следующей.
Каждый Македонский солдат, мимо которого он проходил, выпрямлялся и отдавал честь, но ни один из них не спросил, нужна ли ему помощь. Его присутствие было слишком обширным и непостижимым для рядового человека. Его высшие офицеры, люди, что знали его лично как друга ещё до того, как он стал королём, смотрели на его работу со спокойным терпением. Они знали его достаточно хорошо, чтобы не мешать его вдохновению.
Когда последняя повозка была собрана и Фракийские вожди были окружены возвышающимися кучами обветшалого дерева, Александр начал раздирать их на части. Доска за доской, своими собственными руками.
— Что делает молодой король? — спросил самый древний из старейшин, и Александр ответил ему сам.
— Орфическая легенда не была ошибочной, и её детали не были преувеличены. Природа трагической развязки была тем, что мы с тобой неправильно поняли, старейшина. Теперь я вижу, что эта развязка была пророчеством. Величайший музыкант истории всё это время ждал поворота колеса.
Вожди и меньшие старейшины обменялись короткими и озадаченными взглядами, пока офицеры короля улыбались и понимающе усмехались. Слепые глаза древнего Фракийца были задумчивыми.
Король продолжил.
— Я слышал эхо его погребальной песни, и потому я пришёл. Легенда говорит, что сами камни могли быть очарованы лирой Орфея, что все дары земли были порабощены его музыкой, когда он играл. Так порабощены, в конце концов, что сама земля поднялась в его отсутствие и построила ему певческий дом, мемориал павшему, чтобы поймать его эхо, пока он дёргал струны в подземном мире.
— Я Александр, человек, что унаследует эту землю. Легенда говорила, что сама земля будет знать его очарование, и, правду говоря, я был порабощён. Легенда клялась, что Орфическое эхо убедит саму землю подняться и создать певческий дом.
Александр, восходящий король Македонии, поставил первую обветренную доску перед гробом.
— И вот, я пришёл, чтобы построить его.
________________________________________
Входя в одеон, пока история Фракийских привратников всё ещё звучала в моих ушах, я узрел плоды трудов Александра.
— Нет, — выдохнул Скифас.
Ворота из слоновой кости захлопнулись за нами.
— Он пуст? — прошептала Селена, алые огни за её глазами отбрасывали слабый свет на пустые скамейки и незанятые сиденья.
Я остановился рядом с Грифоном. Он стоял, скрестив руки на груди, его задумчивый взгляд не изменился. Вместе мы оценили обветшалый интерьер одеона.
Нисходящие ряды скамеек, построенных во вдохновлённым Греками Македонском стиле, составляли большинство сидений. Здесь, однако, также было приличное количество деревянных сидений, находящихся на балконах, которые, казалось, едва могли выдержать вес скопившейся на них пыли. Опорные балки, состоящие из толстых частей повозок, прибитых друг к другу, держали вес, который не могли держать стропила. Всё место было покрыто паутиной и древесной гнилью.
Певческий дом был тих как труп, и пах соответствующе. Единственные признаки жизни были на сцене, на самом нижнем ярусе подковообразных скамеек.
На гробе, окутанном ярким зелёным плющом.
— Скифас, — заговорила Селена позади нас. — Ты уверен, что рука указывала тебе сюда?
— Да. Я знаю, что это здесь. Как только я вошёл внутрь, я почувствовал, как рука отступила. Это то, где мы должны быть. Это должно быть тем местом.
Герой Косящего Шквала прошёл мимо нас, спускаясь по рядам по два за раз. Селена последовала за ним, свет огней их сердец тускнел, чем дальше они уходили, и без розового света рук Грифона, тени поспешили окружить нас в их отсутствие.
— Может нам нужно сделать ещё одну жертву? Может ли это быть ответом? — хотя она не смотрела на нас, голос Селены легко разносился, отражаясь от стен и потолка.
— Я не знаю, — огрызнулся Скифас, свет из его глаз скользил по пустым трибунам и незанятым балконам. — Но оно не должно быть. Приношение здесь... это не имеет смысла. То, как он объяснил это...
Герой замер и повернулся к окутанному плющом гробу на сцене. Он прочистил горло и произнёс следующие слова голосом другого человека.
— Я пришёл в гости, старый друг. Не желаешь поделиться напитком?
Оба Героических культиватора под нами затаили дыхание, ожидая ответа хтонического Героя.
В мрачной тишине их тающих надежд, во́рон Грифона протянулся к моему.
Чем больше я вижу, тем сильнее я раздосадован.
Я заметил, ответил я, пока наблюдал, как плечи Скифаса опускаются всё ниже с каждым проходящим мгновением.
Я был уверен, что побег из Розовой Зари был всем, что мне нужно было сделать, чтобы выйти из пещеры. Мир казался мне таким ярким, что он был почти ослепляющим, когда я смотрел на него из-за стен Алого Города. Когда я встретил тебя и увидел, что может произвести даже варварское государство, это ощущалось окончательным доказательством. Когда Николас вернулся, и я увидел, что больший мир сделал для его души, я знал, что я должен уйти или ничто никогда не изменится.
И всё же, пропел во́рон в моей тени. Селена вернулась к поискам, а Скифас тяжело опустился на пустую скамейку.
И всё же. Чем дальше я заходил и чем больше я видел, тем меньше этот мир походил на то, чем, как я знаю, он должен быть.
Мир, размышлял я, или люди, что его населяют.
В течение долгого мгновения, никто из нас не говорил.
Это ощущается, будто я никогда и не покидал ту пещеру, наконец, тихо признал он. Каждое слово – болезненное признание. В последнее время, я задаюсь вопросом, существовала ли когда-либо эта пещера вообще – были ли эти тени, что видел, вообще тенями, или они были простой ложью.
Пронзительные алые глаза смотрели за Героем Скифасом, пока тот наклонялся вперёд на скамье, закрывая своё лицо руками.
Ты беспокоишься, что все, кого ты встретишь, разочаруют тебя, сказал я в заключение. Даже легенды, что формируют твою культуру.
Я беспокоился. Часть меня делает это до сих пор. Грифон развёл руки, беря чашу из рога от своей не горящей руки панкратиона. Но теперь, я размышляю, не была ли вина в моей собственной интерпретации.
Продолжай, сказал я, хотя я был уверен, что наши идеи совпадают.
Я не могу слышать ни малейшего эха музыки Авгура в этой никчёмной хижине, но, возможно, это моя проблема. Возможно, её звук разочарует меня, даже если бы я мог её слышать. Возможно, то же будет и со вкусом нектара. Очередное эхо чего-то, что было лучше задолго до того, как я родился. Возможно, весь мир теперь такой.
Грифон посмотрел на меня. Я встретил его ищущий взгляд без осуждения.
Может быть, мы и есть тени, Сол?
Был только один способ узнать.
Как один, мы натянули наши тени на головы и облачились в мантии ненасытного голода. Мой порванный полуночный плащ и его рваные мантии того же цвета – свисающие с его талии и обнажающие его голый торс с кроваво-красными татуировками, испещряющими его.
Мы вступили в Орфический Дом вместе.
Я услышал лиру.
Выходя из теней, мы узрели певческий дом, заполненный до отказа. На каждой скамейке сидели мужчины и женщины разных рас, одетые в одежды и доспехи со всех уголков современного мира и всех эпох до него. Фракийцы, Греки, Македонцы, Азиаты и Африканцы. Свет факелов освещал их лица, показывая морщинки в уголках глаз, когда они улыбались и смеялись и пели.
Грифон медленно выдохнул в удовлетворении.
— Добро пожаловать в одеон, мальчишки, — заговорил человек позади нас, неся поднос с чашами из слоновой кости и виноградные грозди. Он предложил их нам, словно он был слугой, несмотря на то, что его одежда была из нитей золота, а каждый зуб был из резного алебастра. — Может быть, желаете выпить?
Я покачал головой: «Нет, спасибо».
— Мы принесли свои, — объяснил Грифон, и мы оба подняли свои чаши из рога. Слуга наклонил голову, огни за его глазами весело вспыхнули в тон его улыбке.
— Понимаю. Ну, тогда прошу, наслаждайтесь представлением.
Мне не нужно было видеть лицо Грифона за его вуалью, чтобы знать, что он улыбается.
— Именно этим я и собираюсь заняться, — сказал он. Мы целеустремлённо пошли к заполненным трибунам.
Внизу на сцене, Орфей играл на своих алых струнах.
Обновлено: 13.02.2026