Молодой Грифон
Полис Завоевателя не был полностью заброшенным.
Пустая оболочка города, – которая, как Сол утверждал, когда-то была военной колонией – теперь была не более чем кучей обломков, и почти каждое оставшееся здание несло шрамы от рук человека и времени. Не осталось ни одной колонны, у которой не было бы нескольких трещин или отколовшихся кусков. Каждая стена, по крайней мере, частично обрушилась, а каждая дверь либо была вырвана из петель, либо едва за них держалась. Декоративные резьбы были содраны, а фрески смыты или закрашены чем-то ещё. В общем говоря, это осквернение было слишком полным, чтобы быть делом рук одного Кроноса.
Однако, здесь ещё осталось одно здание, без каких-либо следов износа. И иронично, что в этом брошенном городе сломанных кирпичей и осколков мрамора, единственное строение оставшееся целым было сделано из дерева. Скромный одеон, также известный как певческий дом. Уменьшая версия Греческого театра, с черепичной крышей из обожжённой глины, добавленной чтобы улучшить акустику.
Пара Фракийцев сидела у входа, по одному с каждой стороны. Как только они вошли в поле зрения, Скифас вышел вперёд и направился прямиком к ним. Когда мы подошли ближе я увидел, что один был мужчиной, а другой женщиной.
Мужчина был типичным представителем его вида: рыжеволосый и больше чем обычный смертный Грек на полную длину руки. Детали его телосложения были по большей части закрыты его нелепыми Фракийскими штанами и свободным хитоном, но его скрещенные руки мускулистые руки были обнажены. Яркие голубые татуировки, в виде листьев плюща, словно растущие на его руках, резко выделялись на его бледной коже.
Женщина резко отличалась от матерей и жён, что мы видели ухаживающих за детьми и мужчинами Фракийских бродячих городов. Её одежда соответствовала стилю мужчины рядом с ней, как и её татуировки, и тёмный макияж вокруг глаз, который также покрывал её губы. Её коричневые волосы спадали свободно без кос или ткани, чтобы подвязать их. Единственное украшение на её голове был золотой обруч, больше напоминающий тиару, чем корону. Пока мы приближались, я увидел, что в золото обруча были вдавлены узоры в виде шестиугольников. Словно он был сделан из медовых сот, а не металла.
Скифас остановил свою лошадь на почтительном расстоянии от Фракийцев и входа, который они охраняли. Мы с Солом обменялись сомнительными взглядами.
— Это... не выглядит особо многообещающим, — тихо сказала Селена, наклоняясь в сторону от Сола, чтобы посмотреть на певческий дом. — Я не чувствую никого другого, кроме этих двоих у двери.
— Я тоже, — подтвердил Сол, и я выразил своё согласие слабым звуком.
То, что я мог что-то чувствовать от двух стражей, уже было удивительно. Они были Фракийцами, это было очевидно по их чертам и одежде, но даже так я почувствовал, как их влияние расходилось вокруг моего. Ощущение их жизненной сущности было странным, знакомым, но чуждым. Я был практически уверен, что они были какого-то рода культиваторами, но я не мог интуитивно понять их положение, как я мог с Греками.
— Это может быть какая-то завеса, — сказал я, осматривая их пока мы приближались. Фракийские привратники в разрушенном Македонском городе. — Или, возможно, что все внутри не пробуждённые.
— Может быть, внутри вообще никого нет, — пробормотала Селена. Я покосился на дочь Оракула, потянувшись рукой панкратиона и слегка толкнув её в плечо. Она моргнула, отвлекая своё мрачное внимание.
— Нам не нужно, чтобы это место было заполнено буйными варварами, — напомнил я девчонке. — До тех пор пока там есть вино и золотая чаша, в которую мы можем его налить, мы нашли нашу цель.
— Скифас знает, что он делает, — заверил её Сол, и хотя слова были произнесены шёпотом, я увидел, как Скифас выпрямился в своём седле впереди.
— Наше назначение внутри, — проинформировал нас Герой, когда мы присоединились к нему, Сол слева от него, а я справа. — Всё, что осталось сделать, это заплатить. — Я посмотрел вниз на женщину, носящую полу-корону из медовых сот. Она подняла на меня бровь, выглядя совершенно не впечатлённой.
— У меня нет денег, — сказал я ей. С такого расстояния, я мог посчитать количество сот в её полу-короне и увидеть отдельные хлопья золота, вшитые в кромку её хитона – виноградные листья, чтобы соответствовать чёрным линиям, которые походили на лозы.
Я мог видеть слабый проблеск золотой пыли в краске около её глаз, когда она моргнула и наклонила голову.
— У тебя есть лошадь.
"Цена ведения дел во Фракии", похоже, Скифас говорил более буквально, чем я сначала подумал.
— Я отработаю за неё, — предложил я вместо этого, вежливо игнорируя вздох отвращения Сола.
Фракийская женщина сидела на правой от нас стороне деревянной лестнице, ведущей в певческий дом. Кроме её тёмно-бордового хитона и ярко узорчатых штанов, у неё не было ничего, чтобы защитить её от жестоких ветров Борея или снега, покрывающего ступеньки. Ничего кроме чаши из полого рога, наполненного белой жидкостью, не испускающей пара.
И всё же, её обнажённые руки не дрожали, и её пальцы рук или голых ног не чернели от мороза, и пока она отпивала свой холодный напиток, она выглядела совершенно необеспокоенной погодой. Я терпеливо ждал, пока она обдумывала моё предложение.
— Нет.
— Не обманывайся моим уродливым плащом, — сказал я, похлопывая по подарку, что я получил от людей Корполийского племени. Проявляя руки моего жестокого намеренья, я кратко одарил её жаром основополагающей тайны моего культа. — Греческий Философ предлагает тебе свои услуги в обмен на допуск в этот заброшенный театр. Задай мне любой вопрос, и я отвечу на него правдиво. Дай мне любую задачу и я прослежу, чтобы она была выполнена. Даю тебе моё слово.
— Грифон, — огрызнулся Скифас. Я поднял бровь на моего привратника. Она сделала ещё один глоток из своего рога.
— В таком случае... нет.
— Нет, — повторил я за ней, оценивая варварскую женщину. — Но если я отдам тебе эту лошадь, этого будет достаточно?
Женщина критически осмотрела мою лошадь. Наконец, она кивнула: «Едва».
— Итак, — сказал я мягко, продолжая мысль. — Ты говоришь, что, в конечном счёте, всё, что я способен сказать или сделать, стоит для тебя меньше, чем лошадь без седла.
К её чести, она не колебалась.
— Да.
Я резко улыбнулся: «Скажи мне, варвар, ты знакома с концептом "обмена мнениями"? Хотела бы обменяться парой?»
— Грифон, — пробормотал Сол тихое предупреждение. Я посмотрел влево и увидел бурю в его глазах. Он был серьёзен. Его пневма поднялась, чтобы соответствовать моей, негласный ультиматум: если я начну ещё одну драку здесь, то он выполнит своё прошлое обещание и присоединится к противоположной стороне. Несомненно, Скифас присоединиться к нему, а не ко мне. Безнадёжный бой.
Я обдумал это.
— Достаточно, — прорычал Скифас. — Почему ты пытаешься найти другой путь? Приобретение ненужных нам лошадей и сковывание себя их темпом, всё это было ради этого момента. Ты даже не заплатил за свою – Я это сделал.
— Это правда, — согласился я.
— Тогда в чём проблема?
Я положил открытую ладонь на голову моей стройной бегуньи. Она наклонилась к ней, мягко пыхтя. Другой рукой, той, что я держал её гриву за неимением поводьев, я гладил её блестящие чёрные косы, которые как я решил, подходят её лучше всего.
— Я подумывал дать ей имя, — сказал я Герою. И на мгновение, он не мог найти слов.
— Это... — вздохнул Скифас. — Мы найдём других лошадей, Грифон. Если только ты не собираешься проделать остаток путешествия по земле в её темпе, мы не сможем взять её с нами в любом случае. Она возненавидит Эос.
— Возможно. — Я наклонился к ней, постукивая по белоснежной кобыле, чтобы привлечь её внимание. Её тусклые жёлтые глаза повернулись ко мне. — Что ты скажешь? Если я дам тебе имя и избавлю тебя от этой мрачной судьбы, потерпишь ли ты неустойчивую палубу и открытое море? — я произносил каждое слово осторожно, наполняя их такой ясностью, что мои детские наставники пролили бы слёзы радости, если бы они их услышали. Я искал в её глазах намёк на понимание. Некое подобие искры, вроде очевидного ожидания в глазах Сореи, когда орёл смотрел на Сола.
Фракийская кобыла посмотрела на меня с пустым любопытством животного. Я нахмурился, откинулся назад и слез с неё. Пока я спускался, я провёл руками жестокого намеренья через её чёрную гриву и развязал её косы.
— Ладно. Возьми зверя. И пока ты здесь, скажи мне, почему я отдаю её тебе, пока я не передумал.
— Никто из нас не говорил тебе приходить, Грек, — заметил мускулистый Фракийский мужчина, сидящий слева на лестнице. Он поднял свой собственный рог с холодной белой жидкостью к губам и шумно отпил, закрыв глаза в томном блаженстве. Он отрыгнул, когда закончил, и когда он, наконец, открыл глаза, чтобы посмотреть на меня, в них было вялое веселье.
— Вам нужно простить его, — сказала его товарищ с очевидной неискренностью. — Он вырос в дикой культуре, видите ли. Он не знает ничего лучше.
— Ты находишь мои манеры неприятными? — спросил он меня. Рассмотрев его получше, я увидел намёки синей краски в промежутках, где его волосы естественно расходились. Помимо своих рук, Фракиец также нанёс татуировки на свой скальп.
— Я нахожу почти всё в тебе неприятным, — честно сказал я ему. Он усмехнулся, делая следующий глоток.
— Что это за место? — спросил Сол, оставаясь на своём коне, пока Скифас присоединился ко мне на земле и начал снимать со своей лошади крепления.
— Это святилище многих лиц, — ответил Фракиец, вяло махая на бедный одеон позади него. — Место, чтобы петь, место, чтобы укрыться от бури, место, чтобы потеряться...
— ... И чтобы быть найденным, — добавила его товарищ. Он поднял свой рог к ней.
— И это тоже, — согласился он. — Это первый монумент, построенный в нашем скромном поселении, и последний оставшийся целым. Орфический Дом, если вам он понравится.
— Орфический, — пробормотал Сол, сразу проводя связь с историей, которую я рассказал ему всего пару ночей назад. Я частично кивнул, подтверждая его догадку. Он сомнительно посмотрел на деревянную конструкцию. — Из всех разрушенных строений, это единственное, что пережило падение нетронутым? Самое старое из них, и построенное из наименее стойкого материала? Оно выглядит...
— Ветхим, — сказал я, ставя мою ногу на первую деревянную ступеньку и слушая, как она скрипит. Мои светящиеся руки панкратиона положили свои ладони на южное лицо певческого дома, освещая пятна и грязь на его деревянных панелях.
— Оно находится в лучшем состояние из всех зданий здесь. Однако. — Даже Скифас не мог полностью игнорировать его состояние. — "Дряхлое" было бы очень добрым словом.
Я усмехнулся, испытывая тем больше отвращения, чем больше я видел. Это то, где мы должны были найти нашу золотую чашу святого вина? Ему не хватало святости. Ему не хватало присутствия. Зачем поддерживать стражу здесь, после того как весь остальной город превратился в руины, если эти варвары не собираются ухаживать за ним? Где они нашли наглость отказывать моему предложению и забирать мою лошадь ради допуска в прославленный амбар? Почему он выглядит так, словно мы пришли сюда на несколько столетий слишком поздно?
— Почему он выглядит так, словно сделан из сломанных повозок? — потребовал я, более не способный терпеть тишину.
— Потому что именно из них он и сделан.
Фракийская женщина потянулась назад в сторону чернильно-чёрного силуэта, отбрасываемого моими розовыми руками, и Скифас резко вдохнул, когда её рука погрузилась по локоть в её собственную тень. Она наблюдала за мной прикрытыми глазами, пока она копалась в ней, пылинки золотой краски в тенях её век отражали розовый свет.
Её взгляд встретился с моим, а затем медленно и намеренно опустился вниз. Останавливаясь на моём собственном силуэте.
Она моргнула, ломая заклятие, и вытащила из своей тени кифару. Инструмент с семью струнами, как у лиры, но больше и корпусом, больше подходящим для профессиональной игры. Современная сестра лиры. И в отличие от её скромной сестры, это был не тот инструмент, знание игры на котором ожидалось от каждого Греческого аристократа.
Варварская женщина положила утончённый инструмент себе на колени, прижав верхушку к плечу, и начала играть. Звук был, неоспоримо, приятным.
— Слово для мудрых, и другое для непосвящённых, — ритмичным тоном сказала Орфическая привратница, пока её пальцы танцевали по струнам.
— Это святое место в той же мере, в коей же оно и скромное, — сказал грубый мужчина напротив неё на ступенях. Он отложил свою чашу из рога и наклонился вперёд, положив локти на колени, приняв на себя роль оратора, чтобы соответствовать её кифареду. — Великий человек покоится здесь. Он был похоронен ещё более великий человеком, заклятым братом, что оплакивал его сильнее большинства. И позже, намного позже, ещё более великий человек, построил этот скромный мавзолей над его гробом, в качестве дани его памяти.
— Причина, почему Орфический Дом стоит, когда всё остальное внутри стен города пало, — проинформировал привратник Сола, отвечая на его предыдущий вопрос, — в том, что сыны Македонии любят своего короля сильнее, чем они ненавидят себя. В своём горе и в своей ярости, после возвращения с востока, они разорвали этот город на куски и изгнали своих жён и детей из их домов. Но это было одно. Они не думали об этом дважды. Но разрушение Орфического Дома – это совсем другое. Даже самый безутешный солдат никогда и не подумает об этом.
— Почему? — спросил я, уже подозревая об ответе.
Фракиец наклонил голову назад, обратно к заброшенному певческому дому из сломанных повозок.
— Это место особое, в отличие от остальных построек в городе. Король, что приказал построить эту колонию, человек коего вы зовёте Завоевателем – он построил этот дом сам.
Обновлено: 13.02.2026