Сын Рима
Фракия, также известная как страна без определённых границ, была варварской землёй во всех смыслах этого слова. Её культура была грубой, её люди – дикарями и их отношения даже к их союзникам было безжалостно жестоким. Мой отец, как и Аристотель, рассказывали мне истории о Фракийских племенах, когда я был мальчишкой, и Греческая точка зрения мало отличалась от Римской.
К северо-востоку от Македонии и отделённые от Эгейского Моря тонкой полоской Греческих колоний, основные территории Фракии слишком уж часто оставались за северными границами любых карт, которые вообще потрудились их назвать – та, что нам дал Сократ, не была исключением. Она также является одной из самых густонаселённых наций мира, один из логистиков Гая однажды признался мне, что единственная вещь, не дающая Фракийцам завоевать нас всех, это сами Фракийцы.
Единственная причина, почему они не являются нацией, способной соперничать со всеми остальными вместе взятыми, это потому что их вообще едва можно назвать нацией. Здесь было королевство однажды раньше, существовавшее в годы между тем, когда Греки сломали хребет Персидской Империи и восходом Александра Завоевателя. Но до того, и с тех пор, то, что карты называли Фракией, было не более чем разрозненной коллекцией племенных общин, которые картоделам было слишком лень называть отдельно.
Поэтому, когда Сократ отметил золотом часть карты названной "Фракия", он с таким же успехом мог указать пальцем на север и сказать нам убираться. Всё, что я узнал от метки на карте, было тем, что золотая чаша с вином могла быть как в часе ходьбы от берега, так и на самом северном краю света.
К счастью, там, где Овод пожадничал, Скифас предоставил.
Хотя в этот момент, он был не в том состоянии, чтобы направлять нас.
— Всё это время? Она была здесь всё это время? — сказал Герой Косящего Шквала с растущим недоверием. — Как это возможно? — он был не единственным, кто высказывал такие мысли. Рабы с галеры, которых мы с Грифоном освободили на нашем пути в Олимпию, выкрикивали собственные жалобы – из того, что я мог понять, они были меньше возмущены тем фактом, что культиватор три дня подряд избегал обнаружения на переполненном корабле, чем тем, что этот культиватор был женщиной.
Я не был моряком, но даже я знал, что единственная женщина, которую моряк потерпит на своём корабле – эта та, что была вырезана из дерева на его носу. Но увы.
— Ты продержалась дольше, чем я думал, — размышлял я, ухмыляясь преданному взгляду, что мне дала Селена. — Я был уверен, что ты сломаешься в тот момент, когда поймёшь пределы этой анонимности.
Дочь Алого Оракула – дочь либо Елены, либо Каллиопы, если конечно нынешняя Оракул не была каргой до них – фыркнула и швырнула один из многих рваных элементов её маскировки мне в лицо.
— Ты знал, что она была здесь с самого начала? — простонал Скифас, а потом покачал головой, из его волос при этом посыпались щепки. Он едва не сломал мачту, когда ударился об неё затылком. — И почему я удивлён, разумеется, ты сможешь...
— Как? — спросил Грифон, нейтральный тон его слов был предан интенсивностью его алого взгляда. Ему не нужно было говорить со мной через свою тень, чтобы я мог понять его истинные чувства.
Как Селена смогла обманывать его чувства в течение трёх дней подряд, когда мы оба смогли увидеть сквозь маскировку Сократа в его пещере под бессмертной штормовой короной Бушующего Неба? И, что важнее, как я смог увидеть через неё, а он нет?
— Риторика – это искусство убеждения, — ответил я сразу на оба вопроса, встретив его голодный взгляд. — Риторика человека может быть утончённой или грубой, страстной или монотонной – всё это вторично. Единственное, что имеет значение, это то, является ли его аргумент убедительным.
Тебе это может не нравиться, во́рон в моей тени сказал его, когда его глаза сузились, но твоё недовольство не изменит реальности.
Пока нет, было всем, что он сказал в ответ.
— И какое отношение это имеет к этому? — спросил Скифас, отражая любопытство Грифона без соответствующей воинственности.
— Люди – упрямые и непочтительные существа, а культиваторы ещё более того, — сказал я, взмахом руки указывая на полуголого Грека, сидящего на троне из гребных скамеек. Он фыркнул, когда Скифас и большинство моряков кивнули этому факту. Селена хихикнула. — Временами, и в зависимости от темы и человека, которого пытаются убедить, никакой риторики не будет достаточно, и временами, человек, который пытается убедить, сам является своим препятствием.
Я не смог собрать это воедино как ребёнок под его опекой, и я не смог соединить точки между лекциями моего детского наставника и способностью Овода ходить через переполненный город не привлекая внимания. Я не смог уловить сходства в основном, потому что то, что делал Сократ, отличалось от того, как это делал Аристотель. Мне нужно было освежить память о последнем, чтобы увидеть сходства с первым, и история о братьях Этосах сделала именно это.
— Аристотель предупреждал меня, что репутация человека сама по себе является видом риторики, — вспомнил я. — Пассивная риторика, что следует за тобой и не требует слов – убеждение через прошлые достижения.
— Почему это было предупреждением? — озадаченно спросил Скифас.
— Потому что люди – упрямые и непочтительные существа, — повторил Грифон мои слова, подкрепив их понимаем. Я не в малейшей степени не был удивлён, что он сразу это понял. Мне потребовались годы службы с Гаем, чтобы полностью понять это, но он был сыном Дэймона Этоса всю свою жизнь.
— Верно. — Я кивнул. — В Риме, Аристотель был известен как "человек, который знает всё", это была его репутация, и она определяла каждое его взаимодействие с Римлянами. Она удостоверилась что те, кто уже боготворил его, с большей вероятностью будут убеждены его словами, вне зависимости от того, о чём вообще был разговор, и она заставляла тех, кто уже презирал эту репутацию, игнорировать его слова, вне зависимости от того, как хорошо он говорил.
Время от времени, и чем старше мы становимся, тем чаще это происходит, наше прошлое перевешивает наше настоящее. Не ошибайся, мальчишка, когда ты ищешь правду, подхалим также опасен, как и цензор.
— Иногда, — процитировал я человека, что наставлял меня, когда я был непочтительным молодым патрицием, — аргумент сработает только в том случае, если ты не тот, кто выставляет его. Это может быть кто-то другой или это может быть вообще никто, главное чтобы это был не ты.
— Анонимность, — Селена и Грифон пробормотали одновременно. Одна с почтением, а другой с презрением.
— То, что Сократ сделал около бани, слегка отличалось от того, как это делал Аристотель, — объяснил я. — Но они оба были применением анонимности.
— Как так? — спросил Скифас, будучи тем, кто не присутствовал, когда мы сразились с наставником наставника моего наставника.
— Сократа можно увидеть и с ним можно поговорить, когда он укрывает себя анонимностью, — бесцеремонно объяснил Грифон. — Всё, что он делает, это отделяет себя от... — он остановился, слегка расширив глаза.
— От его репутации, — закончил я за него. — Ты всё ещё можешь видеть человека и обмениваться с ним мнениями, но ты больше не способен признать его за того, кто он есть. То, что сделал Аристотель, было отделением на уровень выше этого. Ты вообще не можешь видеть человека – в заполненной агоре, ты услышишь голос, но никогда не увидишь лицо.
Часто, всё что нужно – это голос в толпе.
Как молодой патриций, я рано узнал, что мне нужно научиться различать какие мысли были моими собственными, а какие были анонимными шепотками моего наставника. Как легионер, я узнал, что мне нужно держать глаза открытыми как на поле боя, так и за его пределами – что я должен увидеть. Я всё ещё не совсем понял, как Аристотель делал то, что он делал, но я мог заметить его работу.
Селена догнала нас ровно тогда, когда Эос вошёл в портовый город Олимпии. Я видел, как она пробралась на корабль перед нашим отплытием, и она видела, что я видел её. Она замерла, как кролик перед волком, но когда я ничего не сказал, а никто другой не отреагировал, поцелованная солнцем Героиня расслабилась. Она провела последующие дни, любуясь видами побережья и играя с Сореей, чьи орлиные глаза тоже сразу заметили её.
Разговаривать было невозможно, поскольку голос без видимого источника было гораздо труднее игнорировать на корабле подобному Эосу, чем на заполненной агоре. Мы периодически общались через фальшивые письма, которые были лишь продолжительными разговорами, смешанными с настоящими посланиями, которые я писал всю поездку.
— Кто научил тебя этому? — потребовал Грифон.
— И почему ты вообще здесь? — спросил Скифас, страх окрасил его лицо, когда он с запозданием понял, кто именно пробрался на наш корабль. — Овод сказал тебе не приходить.
Это было правдой. Обратно в подземном поместье покойного кириоса Бушующего Неба, Овод отвесил Селене подзатыльник едва ли не быстрее, чем она успела согласить на этот поход за всех нас. Их последующий яростный спор преследовал нас на протяжении всего нашего пути по ступеням туннеля. И вот она здесь.
Я склонил голову, предоставив девчонке самой объясниться.
— В обратном порядке! — весело заявила Селена, тринадцать пар глаз проследили за её пальцем, когда она подняла его. — Сократ не мой отец и не мой наставник. Я слушаю его, когда мне будет угодно, и его неодобрение значит для меня меньше, чем приличия для того бродяги без рубашки.
Её палец закрутился, прежде чем указать на вышеупомянутого бродягу. Грифон закатил глаза, но я увидел, как краешки его губ слегка дёрнулись.
Второй палец был поднят: «У меня нет ни малейшей идеи, как работают это тряпьё, только то, что оно работает. После того, как великий философ оставил меня дуться, он вытащил из каждого присутствующего Оракула обещание держать меня в поле зрения, очевидно решив, что их личная честность перевесит их презрение к нему».
— Не самое мудрое его решение, — размышлял Грифон.
— И потом, я украла эти одежды из покоев кириоса и всё равно сбежала!
— Вопреки всему здравому смыслу, — язвительно добавил я. Поцелованная солнцем Героиня прямо-таки засияла.
Скифас открыл рот и после долгого мгновения закрыл его.
— Ты понимаешь весь объём проблем, которые вызовет твоё отсутствие? — спросил Грифон, и Герой Косящего Шквала посмотрел на него с удивлением. Грифон наклонился вперёд, положив локти на колени, и пристально посмотрел на Героиню. — Ты хоть понимаешь, что ты приглашаешь этим мелким неповиновением?
Селена встретила его взгляд взглядом. Алый к алому: «Да».
— И тебя это не волнует?
— Не достаточно, чтобы остаться. Не тогда, когда для моей матери вновь появилась надежда. Некоторые вещи достойны того, чтобы ради них рисковать.
Грифон сузил глаза. Смотря. Ища.
Находя.
— До тех пор, пока ты знаешь. — Бывший Молодой Аристократ откинулся обратно на свой трон и скрестил руки, довольный.
— "До тех пор пока она знает", — повторил Скифас с мрачным недоверием. — Если её отец узнает, с кем она убежала, ты знаешь, что он сделает.
Грифон поднял одно плечо в ленивом пожатии.
Я высказал это словами.
— Мы знаем, что он попытается.
Алые паруса Эоса надулись, как будто наполненные ураганными ветрами, хотя ветерок на нашей коже ни разу не изменился. Смертные моряки воскликнули со смешанным благоговением и страхом, когда внезапный жар поднялся у них из-под ног, вместе с запахом горящего ясеня и розовым светом.
Под досками палубы, вызванное неповиновением Пылающему Закату, наследие четырёх братьев сияло в образе орла.
Обновлено: 13.02.2026