Молодой Грифон
Когда я ещё был мальчишкой, впервые учащимся плаванью под зорким глазом моего отца, Эос казался мне устрашающим судном. Он был большим, учитывая, чем он был, не трирема или даже настоящая боевая галера, но всё равно больше любого торгового корабля. Мой отец спроектировал его в Финикийском стиле – вместо соотношения "четыре к одному", как у торгового судна, или "восемь к одному", как у боевой галеры, Эос был шесть длинны к одной ширине. Слишком маленький, чтобы быть бойцом, и слишком большой, чтобы один мальчишка мог комфортно управлять им, хотя я всё равно справился, в конце концов.
Когда блудный сын покойного Анаргироса Этоса впервые получил благословение моего отца выйти в больший мир и отправиться к великим берегам, Эос казался мне одиноким судном. Николас, старший Философ в то время, направил его к горизонту с проворством, которое он показывал во всём.
Но даже так, в этом зрелище было что-то мрачное. Семья Этосов наблюдала с доков – мой отец и его братья, и их жёны, все мои кузены и я, все из нас ждали пока первый и единственный сын сломанного столпа исчезнет за горизонтом. Плывя в розовую зарю на востоке, один юноша управляющий кораблём, построенным четырьмя, чтобы служить восьмерым.
Николас Этос покинул Розовую Зарю, и он забрал с собой ту же искру, что Анаргирос Этос забрал с собой в посмертие. Мой отец проводил его с редкой нежностью, осыпав его безделушками и монетами и сказав ему не возвращаться, пока у него не будет шесть спутников и жены, достойных показать семье. Он крепко обнял Николаса, и когда мой кузен заключил в объятия и меня, это ощущалось, словно я был племянником, а не сыном.
Этот опыт довёл Лидию и Херона до слёз, сбил Кастора с его избранного пути и оставил Рену в отчаянье, он также пробудил спящую душу Мирона. Мои тёти и дяди провожали его с яростной поддержкой и нежной печалью. Они были горды тем, кем он был, и тем, как они знали, он станет, но даже временная потеря была трагедией в тот момент. Для братьев покойного Анаргироса и их жён, расставание было горько-сладким.
Для меня, оно было лишь горьким.
Прошло полдесятилетия, прежде чем я снова увидел Эос. Я чахнул все эти годы. Я ходил вдоль и поперёк восточного горного хребта в поисках высшей цели и нашёл ничего. Я обыскивал Алый Город и его мистиков в поисках страсти и нашёл никого. Я искал внутри себя принципы, не запятнанные апатией, и нашёл, что все они были пусты.
В день, когда мой кузен вернулся домой, я увидел, что Эос изменился вновь. Он был трагедией, когда Николас забрал его в мрачные воды, пять лет спустя он вернулся, как моё освобождение.
Я был почти полностью уверен, что никогда не увижу его вновь после того, как мы осветили собой берега Олимпии, уверенный, что это был конец нашей совместной истории. Я был не прав.
— Расскажи нам ещё раз, žibùtė, — Хабур, старый Фракиец, что знал более ста морских песен, просил меня, пока мы плыли около северного побережья Эгейского Моря. — Расскажи нам о молниях!
Хор аплодисментов раздался от остальных девяти морских псов на палубе, рабы с пиратской галеры, которых мы освободили в день, когда сбежали из Розовой Зари. Недели, прошедшие с тех пор, были добры к ним. Каждый из них набрал столь необходимый вес, и тяжёлые морщины усталости начали сглаживаться с их лиц. Некоторые метки были постоянными, но они не портили их хороший настрой.
— Опять? — я поднял бровь, праздно сидев и положив одну ногу на другую, а мою щёку на кулак. Мой трон из гребных скамеек слегка отличался от того, каким я его оставил, но к чести команды, они восстановили его так хорошо как могли без каких-либо требований. — История никогда не бывает такой же хорошей во второй раз, знаете ли. Зачем портить её повторением?
Стоны и протесты были моим ответом. Я усмехнулся, но подчинился им. Они работали до изнеможения последние пару дней, в конце концов, едва останавливаясь на сон и принимая еду и питьё пока гребли. Сол сказал им, чтобы они не перетруждали себя, и я не возражал, но в каждом из этих морских псов была решимость, которую нельзя было подавить.
Так что полагаю меньшее, что я мог сделать, это развлечь их. И если рассказывать одну историю дважды портило её блеск, то я просто расскажу другую. То же событие, но другую его часть.
— Культ Бушующего Неба – это учреждение, посвящённое гордыне человечества, — начал я. — Они украшают свои бани изображениями разрушительного разврата и заполняют свои святые места сокровищами и идолами величайших глупцов в истории. И как выяснилось, их обряды посвящения ничем не отличаются.
— В прошлый раз я рассказал вам об Оракулах, с коими я повстречался во время моей короткой прогулки через бессмертную штормовую корону. В этот раз, хотели бы вы, псы, услышать о страдающих памятниках, что я встретил во время моего восхождения – о сверженных гигантах и опозоренных королях, наказанных лично нашими безликими божествами?
Моряки закричали в ответ.
Я угостил их историями о Сизифе, дважды восставшем короле, о Порфирионе, Тиране гиганте, и об остальных статуях невзгоды, с которых я взял мои двадцать железных мечей. Опозоренный Минос и осквернённая Пасифая, подглядывающий Актеон и голодающий Тиран Эрисихтон, и, конечно же, Иксион на его огненном колесе. Моряки жадно слушали, по крайней мере, достаточно мудрые, чтобы понять, что это были знания, за которые любой Гражданский культиватор был готов убивать. Знания об обрядах Бушующего Неба.
— Тебе не следует рассказывать им это, — пробормотал Скифас, прислонившись к мачте корабля и гладя на далёкий берег по левому борту. Наш прогресс на пути во Фракию был хорошим, морские псы делали всё возможное и мои руки панкратиона гребли вместе с ними.
— Я услышал тебя в прошлый раз, — признал я.
— Я серьёзно. Это и то воспоминание, которым ты ударил наши лица в поместье Бакхуса. Тебе может быть и всё равно, но им не будет, когда они проговорятся об историях, что ты рассказал им, в неправильной компании и культиватор разорвёт их на куски за их знания. Знания, которых у них не должно быть.
Я подумал об этом, посмотрев на морских псов, ставших внезапно слегка более мрачными, чем раньше.
— Тогда давайте проверим, — сказал я. — Те из вас, кто знает, как хранить секреты поднимите руки. — Я демонстративно поднял свою и все десять бывших рабов оторвали одну руку от весла.
— Опусти свою, — приказал мне Сол, со своего места на носу корабля. Я ухмыльнулся и показал ему священный жест моей семьи.
— Знать "как" и решить "чтобы" – это совсем разные вещи, — сказал я. Скифасу же, я добавил, — и что человек делает с подарком, что ему дали, не имеет отношения к дарителю. Мой опыт принадлежит мне и никому другому – я свободен делиться им, так же как эти морские псы свободны слышать его.
— Ты знаешь, что это не правда, — не согласился Скифас, хмурясь на далёкую Фракию. — Каждый мистик приносит одни и те же клятвы, когда вступает в культ, – клятвы неразглашения посторонним. Как этот опыт может быть твоим, чтобы делиться, когда возможность испытать его зависит от того, что ты держишь свой рот на замке?
— Я никогда не приносил таких клятв.
Скифас сплюнул на палубу, построенную руками моего отца.
— Тогда просвети этого скромного софиста. Как ты вообще испытал эти вещи? — "и испытал ли ты их вообще?" осталось не сказанным.
— Ты нашёл меня после того, как Овод разделил нас, — объяснил Сол за меня, хотя он и не оторвал взгляда от письма, что он писал. — Сократ протащил меня по горе к поместью Бакхуса одного, но перед этим мы с Грифоном сразились с ним вместе. За его наглость, Сократ избил его до крови и бросил в штормовую корону.
Скифас моргнул, обрабатывая эту информацию. Я уточнил для моряков, что я был один, когда описывал мою аудиенцию с Оракулами, но я не объяснил контекста, приведшего к моему входу в крещальную молнию. Скифас был единственным, кто не присутствовал в доме Элиссы, когда я спустился с горы, он так же не был с нами, когда Сократ сразился с нами около бани.
Почему ты только сейчас говоришь ему это? любопытно спросил во́рон в моей тени во́рона Сола, двое из них были соединены тенью, отбрасываемой парусом Эоса.
Я был занят другими вещами.
Лжец.
Сол тихо вздохнул, оторвавшись от своего письма ровно на столько, чтобы бросить на меня взгляд. Я был занят другими вещами вроде Тирана Алеуаса, что отправил его убить меня.
Хо? а вот это уже было интересное откровение. Ты сразился со Скифасом и не рассказал мне? Мне кажется, что я могу начать плеваться кровью.
Оно не дошло до того. В основном, потому что он считал меня более великим человеком, чем я был на самом деле. Он был согласен присоединиться ко мне вместо Алеуаса, потому что он считал меня одинаково способным. Если бы я рассказал ему в тот момент, что Сократ недавно вытер пол мной и моим "учеником", то эта иллюзия была бы разрушена.
Во́рон в моей тени рассмеялся, звук был странным, глубоким и булькающим карканьем. Я бы не был так уверен.
После завершения истории Хилона, Сол решил хоть раз поступить праведно и рассказал нашим спутникам правду. Насколько он сам понимал, его капитанская речь, наконец-то, прояснила правду его силы для шести Героических культиваторов, что задавались вопросами с тех пор, как они нас встретили. Он больше не возражал открывать то, что он считал слабостью теперь, когда он предполагал что Скифас лишился всех своих заблуждений.
— Я – не Тиран, — столь яростно заявил Сол. — Я отказываюсь ассоциироваться с вашими старейшинами.
Сол был настолько захвачен собственным гневом на несправедливость Бушующего Неба, что он не смог заметить подтекста своей формулировки, так же как он не смог должным образом ответить Кайно, когда Героический Охотник спросил его, какое царство он занимает в Римской восьмёрке.
Я разорву ваши свободные города на части, выпью любой божественный эликсир, которым ваши боги наполняют свои чаши, и свергну всех ваших Тиранов, если это то, что мне нужно сделать, чтобы получить силу, что мне нужна. Он пообещал это комнате полной Героев и Героинь. Пообещал, что он уничтожит их дома, украдёт хлеб изо рта их богов и разрушит столпы их священных учреждений. Он пообещал им погибель, с этой бурей в его глазах, и он вызвал их посметь сделать что-либо с этим.
И они не стали.
Сол думал, что его Героическая троица осталась с ним после этого ради духа товарищества, рождённого из взаимно мрачных обстоятельств – и оно могло быть частью этого, но оглядываясь на прошедшие дни, я подозревал, что это был далеко не решающий фактор.
К счастью для моего тупого Римского брата, слабость, которой он теперь не боялся делиться, вряд ли вообще была слабостью, насколько её понимал Скифас. Овод сделал из нас отбивную, но это было лишь ожидаемо, Тиран в своих владениях был почти что богом, но, насколько наши спутники знали, Тиран Солус оставил свои владения позади, когда пришёл в Олимпию.
Тиран всё ещё оставался Тираном, разумеется, и неважно нашёл ты его на его троне или нет, но Овод тоже всё ещё оставался Оводом.
— Если это правда, — наконец неохотно заговорил Скифас, — тогда полагаю, рассказывать десяти смертным мужчинам секреты, за знание которых Бушующее Небо убьёт их – это просто безрассудная жестокость, а не безрассудная жестокость и нарушение клятв.
Я любезно кивнул.
— Однако. — Герой Косящего Шквала внезапно повернул голову и указал пальцем на моё лицо. — Это не оправдывает клятву, которую ты нарушил, когда атаковал нас в том дворе. Возможно, ты не предал Бушующее Небо, но ты точно предал Розовую Зарю.
Мои глаза закатились: «Я уже сказал тебе. Я никогда не приносил такую клятву».
— И ты полагаешь, что я поверю, что тайна Розовой Зари была насильно показана тебе прямо как тайна Бушующего Неба?
— Ты сам это видел, — раздражённо сказал я. Я наводнил их сознание воспоминанием моей первой встречи с разрезанным трупом падшего бога солнца. В тот момент моя реальность стала их, и они испытали то же, что испытал я, как трёхлетний ребёнок в руке его отца.
Какую клятву, по его мнению, может принести трёхлетний ребёнок?
Они не помнят, что ты показал нам, во́рон Сола сообщил моему. Не так ясно.
Ты называешь мою риторику грубой?
Нет. Хотя она была.
Скифас нахмурился: «Солус. Он говорит правду?»
— Да.
Он нахмурился сильнее: «Но как? В каких обстоятельствах?»
— Этот вопрос тебе нужно задать Дэймону Этосу, — просто сказал Сол, складывая законченное послание и связывая его, прежде чем начать следующее. Скифас поморщился, но не стал продолжать.
Почему они не помнят эту память, когда я всё ещё могу вспомнить твою о жемчужном городе Завоевателя, словно я сам был там? потребовала моя тень, пока мой разум работал. Я идеально воспроизвёл риторику Хилона, я знал это, как знал, что солнце восходит каждый день. Вина была на них, либо я что-то упустил. Но что?
Когда наши обряды закончились, и мы вышли из восточного горного хребта, на моём хитоне была дырка, которой раньше там не было. Я предполагаю, что я зацепился за что-то острое, пока мы были там внизу.
Ты "предполагаешь"?
Я предполагаю, потому что я не помню ничего о той ночи, кроме разрезанного трупа падшего бога солнца и твоего отца стоящего над ним. Насколько я знаю, это ты мог порвать его. Я забыл о себе всё в тот момент. Думаю, единственная причина, почему я могу вспомнить то, что ты нам показал, это потому что я уже видел этот труп однажды.
Скифас – посвящённый Культа Воющего Ветра. Он видел великую тайну задолго до того, как встретил нас.
Возможно, он видел, прокаркал во́рон Сола. Возможно, это не имеет значения. Возможно, сопротивляемость одному не равняется сопротивляемости другому.
Мысль, которая была столь же интересной, сколь и раздражающей. Я хмыкнул, прогоняя её из моей головы на секунду.
— Эти люди свободны, — решил я, показывая на всех десятерых морских псов, что мы с Солом освободили. Каждый из них кивнул и выразил своё горячее согласие на десяти разных языках. — Если они решат повесить себя на том, что я им дал, то это их право. Но, полагаю, если это так беспокоит тебя, я могу перестать протягивать им верёвку.
— Спасибо. — Тон Героя был раздражённым, но слова искренними.
— Возможно, это к лучшему, — размышлял я. — Не могу сказать, что их суждение здравое.
— žibùtė! — запротестовал Хабур Фракиец, вместе с парой других. Я щёлкнул по лбу старика рукой панкратиона, заставив его вскрикнуть.
— Я сказал вам, уродливым псам, что Алый Город щедро вознаградит вас за возвращение этого корабля. И вот, месяц спустя я нахожу вас здесь такими же уродливыми и почти такими же нищими. Герой поднимает справедливый вопрос, чем больше я об этом думаю, как я могу доверить вам, действовать в ваших интересах сейчас, когда вы не стали в прошлом?
— Это другое!
— Мы тебе должны...
— А что если бы они приняли нас за воров?
— Мы все одинаково далеко от дома...
Посреди потока оправданий, я наклонил мою голову, чтобы с любопытством посмотреть на корму корабля.
— И почему ты решил остаться? — спросил я рыжеволосого мальчишку-пирата, который сейчас драил палубу. Команда не держала его против его воли, я убедился в этом в тот момент, когда увидел его на палубе. Они заставили его выполнять самую тяжёлую и грязную работу, но они заверили меня с Солом, что это был его собственный выбор. Мальчишка не возразил.
Бывший пират оторвался от своей работы, нахмурился и бросил на меня уродливый взгляд: «А куда ещё я мог пойти?»
— На дно моря, — предложил я.
— Не издевайся над ребёнком, — крикнул Сол.
— Он не ребёнок, — крикнул я в ответ. — Он ублюдок.
— Как будто ты в его возрасте был чем-то лучше, — сказал он, сворачивая и запечатывая очередное письмо, прежде чем бросить его в воздух. Сидя на носовой фигуре Эоса, Сорея схватил и проглотил его.
— Как будто ты сейчас чем-то лучше, — весело добавила Селена, стягивая с головы полупрозрачную шаль и внезапно существуя рядом с Солом. Моя голова стала интересно пустой. Скифас дёрнулся и ударился головой о мачту. Некоторые морские псы бросили свои вёсла, другие выругались, а один пронзительно закричал.
— ... у меня что-то на лице? — дочь Оракула громко прошептала единственному человеку на корабле, не удивлённому её присутствию. Сол фыркнул.
Обновлено: 13.02.2026