Он умер, спасая чужую жизнь, чтобы очнуться в темноте материнской утробы. Вместо божественной силы судьба подкинула ему игровую панель, которая выглядит так, словно по ней ударили молотком. Экран в трещинах, данные стёрты, а функционал ограничен жалкими крохами информации.

Пока другие попаданцы получают легендарные мечи, его единственный доступный навык — «Язык», который качается от подслушивания сплетен повитухи. Ему приходится терпеть унизительное прозвище «Большелоголовый» и изображать послушного младенца, ведь его главный козырь сбоит и зависает. В этом суровом мире даже само рождение — это первый квест на выживание.

Но за серыми битыми пикселями скрывается потенциал, недоступный обычным смертным. Шкала прогресса заполняется медленно, но верно, превращая каждое услышанное слово в силу. Что откроется, когда сломанная панель наконец восстановится?

Он умер, спасая чужую жизнь, чтобы очнуться в темноте материнской утробы. Вместо божественной силы судьба подкинула ему игровую панель, которая выглядит так, словно по ней ударили молотком. Экран в трещинах, данные стёрты, а функционал ограничен жалкими крохами информации.

Пока другие попаданцы получают легендарные мечи, его единственный доступный навык — «Язык», который качается от подслушивания сплетен повитухи. Ему приходится терпеть унизительное прозвище «Большелоголовый» и изображать послушного младенца, ведь его главный козырь сбоит и зависает. В этом суровом мире даже само рождение — это первый квест на выживание.

Но за серыми битыми пикселями скрывается потенциал, недоступный обычным смертным. Шкала прогресса заполняется медленно, но верно, превращая каждое услышанное слово в силу. Что откроется, когда сломанная панель наконец восстановится?