Я продолжала сидеть на том же самом месте, пока ветер ласкал ячмень вокруг нас. Я тяжело сглотнула и нахмурилась. Наконец, медленно встала, отряхивая плечи и колени. Затем посмотрела на него. Он смотрел на небо так пристально, будто увидел там еще что-то помимо облаков. Взгляд был решительным, губы плотно сжаты.
— Я тебя не виню, — пробормотала я. И, не дожидаясь его ответа, развернулась и пошла прочь, намереваясь самостоятельно измерить площадь поля.
***
ГЕРМИОНА
Как и утром, время летело незаметно. И, одновременно с тем, казалось, будто оно длится вечно. Я закусила губу, в третий раз обходя поле по кругу. Это было как сон. Самый реалистичный, красочный и удивительный сон, который я когда-либо видела. Запах земли, ветра и травы, пекшейся на солнце, наполнял легкие, ощущение рассыпчатых ячменных колосьев, щекочущих пальцы, завораживало, в уши забивался звук ветра и моих шагов, под которыми хрустела густая растительность.
Солнце медленно садилось, становясь сначала золотистым, затем приобретая оранжевый цвет и, наконец, раскаляясь до красного; день сменился бархатными сумерками. Я увидела, как Драко поднялся с земли и лениво побрел обратно к дереву, прихватив с собой подушку. Я побродила еще какое-то время, но, когда на поле опустились вечерние тени, а ветер стал нестерпимо холодным, вздохнула и повернула к иве.
Отодвинув ветви обеими руками, я увидела, что он в той же позе сидит на остановившихся старинных часах. Он не взглянул на меня и ничего не сказал. Я чуть поколебалась, но потом все же зашла внутрь, и мой взгляд снова притянули золотистые пузырьки света, невесомо поднявшиеся с земли, стоило мне сделать шаг. Я поудобнее устроилась на корне, который приглянулся мне еще вчера вечером, и прислонилась спиной к широкому стволу.
Я сидела, не шевелясь, неопределенное количество времени, слушая собственное размеренное дыхание. Наконец, Драко лег на траву, повернувшись ко мне спиной. Я откинула голову, волосами касаясь густой кроны. Слушала, как снаружи ветер немилосердно пригибает колосья к земле, но здесь, под надежным укрытием ивовых ветвей, было очень тихо. Я наблюдала за тем, как размеренно дышит Драко. Вскоре его дыхание стало глубже, и я вдруг с удивлением осознала, что он заснул. Каким-то странным образом это меня успокоило. Я расслабила плечи и испустила долгий вздох, чувствуя, как тяжелеют и опускаются веки.
Малфой резко дернулся и издал короткий вздох. Я тут же села, распахивая глаза. Драко теперь лежал на спине, и, хоть его глаза и были закрыты, выражение лица было напряженным, встревоженным, и он поднял руку. Все это время я наблюдала за ним, и вдруг хмурая складка между его бровями расслабилась; он снова уронил руку на грудь. В течение минуты я сидела неподвижно, не сводя с него неморгающих глаз и пытаясь убедиться, что он действительно спит, а затем снова прилегла. Я закрыла глаза. Тягучая дремота начала обволакивать мое сознание…
Драко тряхнуло. От неожиданности я едва сдержалась, чтобы не вскочить на ноги. Он судорожно сжал и вырвал пучок травы пальцами, тяжело дыша. Я стиснула зубы, снова прислонилась спиной к стволу и посмотрела наверх. Отлично. Еще одно свойство заклятия: стоит мне заснуть, как ему тут же начинают сниться кошмары.
Я устало откинула голову, потерла лоб и снова взглянула на него. Его мышцы все еще были напряжены, дыхание было рваным, а руки сжаты в кулаки. Я вздохнула. Ладно. Все равно он больше нуждается в отдыхе, чем я. С минуту подумав, я набрала в легкие побольше воздуха и негромко запела. Я чувствовала себя немного глупо, но хотела попытаться. Кроме того, это как-то разбавляло тишину, которая уже начинала становиться невыносимой.
Где-то над Килларни,
Много лет назад,
Мама пела мне песню,
Она звучала так приятно и низко.
Простая, маленькая песенка,
Которую она пела с ее прекрасным ирландским акцентом,
Но я бы отдала целый мир за то, чтобы она могла петь
Мне эту песню и сегодня.
Я замолчала. Что-то вдруг замерцало, касаясь тела Драко в том самом месте, где оно соприкасалось с травой. Теплый золотистый свет. Его плечи и руки расслабились, но лоб по-прежнему был нахмурен. Я сглотнула и перешла к припеву — как только я запела, мерцающие пузырьки снова поднялись вверх и накрыли его тело, словно светлячки.
Туу-ра-луу-ра-луу-рал,
Туу-ра-луу-ра-ли,
Тише, не плачь,
Туу-ра-луу-ра-луу-рал
Туу-ра-луу-ра-ли,
Туу-ра-луу-ра-луу-рал
Под эту ирландскую колыбельную.*
С каждым звуком морщины на его лбу разглаживались, а от груди и рук исходил искрящийся золотистый свет. Его мышцы постепенно расслаблялись, а когда я, наконец, допела последнюю строчку, лицо совершенно смягчилось, а тревожные складки на лбу совсем исчезли — он все еще спал. Безмятежно спал. Мои губы приоткрылись, а взгляд приковался к его лицу, когда тишина снова навалилась на плечи.
Невероятно.
Я медленно села и прикрыла глаза. Заставив себя перестать думать о колыбельной и золотых огоньках, я, наконец, смогла расслабиться и провалилась в сон.
***
ДРАКО
Я спал. Наверняка. Потому что когда я закрыл глаза, вокруг было уже темно. А когда открыл их, через ивовый занавес снова пробивался солнечный свет. Я сел и запустил пальцы в волосы. И вспомнил…кое-что. Я вспомнил, как задремал, и как сердце вдруг сжало необъяснимое, пугающее чувство. Это был не ночной кошмар, потому что я ничего не видел. Но это тревожное ощущение не отпускало меня, сдавливая грудь и тупой, грохочущей болью отдаваясь в висках.
А затем в сознание вдруг проник чей-то голос. Он пел. Я не мог разобрать слов, но как только он зазвучал, меня накрыло тепло, проникающее в грудь, и я расслабился. Я помню, что увидел мягкое золотистое сияние, а потом… Я не помню, что было потом.
Я нахмурился и обвел комнату внимательным взглядом. Куда подевалась Грейнджер?
Комок беспокойства застрял в желудке. Она же не бросила меня снова, чтобы отыскать дверь, правда? Я выругался себе под нос и поднялся, оставляя подушку на земле, обеими руками отодвинул ветви; меня поглотило утро.
Я застыл, моргая из-за яркого солнечного света. Подняв руку и спрятав глаза от ослепительного солнца, я потер переносицу и обвел взглядом бесконечные просторы. Брови удивленно поползли вверх. Какое волшебство заставляло эту траву выглядеть так, словно она полностью состояла из жидкого, расплавленного золота?
Боковым зрением я вдруг уловил какое-то движение. Я повернул голову и заметил Грейнджер, расхаживающую по полю — она предусмотрительно отошла на безопасное расстояние от леса. Она брела, опустив голову, и совершенно меня не замечала; приблизилась к тому месту, где я лежал только вчера. Вернее…когда бы это ни происходило.
Я помрачнел. Сама мысль о том, чтобы признаться в этом даже самому себе, убивала, но она ведь могла оказаться права. Мы вполне могли сейчас находиться в полусне. Иначе как еще можно было объяснить тот факт, что я даже отдаленно не испытывал голод, или бессилие, или усталость? В любом случае, как долго мы пробыли здесь на самом деле?
Я отбросил эту мысль одновременно с ячменными колосьями, засовывая руки в карманы и шагая в противоположном от ивы направлении. Я не знал, куда иду — куда здесь можно было пойти? Только не по тропинке. Никогда больше. Поэтому я стал мерить шагами поле. И, чтобы избежать столкновения с Грейнджер, мне пришлось пойти следом за ней. Соблюдая дистанцию, разумеется.
Я брел, не останавливаясь, несколько часов. Или десять минут. Или все вместе. Наконец, я решил, что если сейчас же не прекращу думать о том, по каким законам здесь работает это чертово время, непременно сойду с ума. Поэтому я продолжил лениво шлепать по ячменному полю за этой девчонкой, тщательно следя, чтобы расстояние между нами не сокращалось.
Вдруг Грейнджер остановилась. Я поднял на нее взгляд и тоже застыл. Она была метрах в ста впереди меня. Я понятия не имел, сколько раз мы обошли поле — может, раз пять?
В течение секунды Грейнджер смотрела в небо, а затем вдруг села и откинулась на спину. И исчезла.
Я ощутил резкий толчок в грудь. Я знал, что теперь она просто лежала, скрываемая высокими стеблями. Я знал, что она все еще здесь и, уж конечно, не могла просто взять и провалиться под землю. Я знал, что не остался совершенно один в этом кошмарном месте…
Я стремительно перешел на бег.
Что ты делаешь? Остановись, болван! — С насмешливым презрением произнес голос на задворках моего сознания, и я чуть замедлился. Но мой взгляд по-прежнему не мог различить ее фигуру среди шелестящего золота. Я судорожно сглотнул, но все же прекратил бежать, вперив взгляд прямо перед собой.
Здесь. Я увидел ее. Школьная форма была черной, что позволило моему взгляду выхватить ее фигуру. Я пошел медленнее, пока совсем не остановился. Снова засунул руки в карманы, чувствуя себя полным идиотом. Ветер снова взъерошил волосы и с веселым шуршанием защекотал ячмень. Он будто смеялся надо мной.
— Проснулся, — заметила Грейнджер. Я скрежетнул зубами и ничего не ответил, ожидая, что она скажет еще одну очевидность. Но ее не последовало. Я покачнулся на носках и перевел взгляд на лес — она лежала, обратив лицо и ноги в его сторону. Я подозрительно сузил глаза.
— Ты что-то задумала.
— Да. Но ничего кардинального, — просто ответила она. Я резко фыркнул и закатил глаза.
— Прекрасно. И с каких это пор ты вдруг стала делать что-то некардинальное?
— Ты ничего обо мне не знаешь, — с прохладцей в голосе возразила она. Я скептично покосился в ее сторону, хотя по-прежнему не мог видеть ее лица.
— Мне вполне хватило того времени, что я провел в Хогвартсе, чтобы понять, что вы с Уизли и Поттером постоянно во что-то влипаете. Я уже не говорю о том, какие идиотские и опасные вещи вы при этом совершаете, — с ядовитым сарказмом в голосе произнес я.
— Едва ли можно назвать спасение школы и всех учащихся праздником, Малфой, — резко огрызнулась она, заставляя меня растерянно моргнуть. Я понятия не имел, что на это ответить. И поэтому просто сделал шаг вперед, чтобы разглядеть выражение ее лица.
Ее глаза, обрамленные длинными ресницами, были прикрыты, лицо выглядело совершенно безмятежно — будто она спала. Только губы были плотно сжаты. Это выводило меня из себя. Я нетерпеливо изогнул бровь.
— Что ты задумала, Грейнджер?
— Это тебя не касается, — ответила она.
— Прекрасно, — прорычал я, сжимая руки в кулаки. — Тогда тебе следует знать, что спасение тебя от змей с моей стороны было лишь временным помутнением рассудка. Больше этого не повторится.
— Хорошо, — покорно произнесла она. Я продолжал прожигать гневным взглядом ее лицо. Она не открыла глаз, но приподняла брови.
— Почему бы тебе не поискать себе занятие?
— Что? — возмутился я, чувствуя, как вытягивается лицо, в то время как мозг все еще пытался осознать вопрос. — Ты пытаешься избавиться от меня?
— Нет, — ответила она, по-прежнему оставаясь невыносимо спокойной. — Лишь предлагаю тебе заняться чем-то другим — на случай, если тебе когда-нибудь надоест мешать мне сосредоточиться.
Обновлено: 09.04.2026