**Глава 100. Справедливость восторжествовала**
Когда до Линь Юйчжу дошли слухи и она поспешила к дому старосты, стихийный митинг был уже в самом разгаре. Разгневанные женщины обступили главу деревни, требуя немедленной справедливости. Они не желали мириться с тем, что чжицин Чжан так нагло обвела их вокруг пальца, выставив всех полными дурами.
— Это же чистой воды провокация! — громогласно заявляла одна из селянок. — Она намеренно взывала к нашему состраданию, чтобы посеять раздор в наших рядах! Моральное разложение, не иначе! Такое потакать нельзя, иначе завтра каждый начнет нам в глаза лгать!
Мало того что она подставила своих товарищей, так еще и на простых, честных тружеников-крестьян смотрела свысока. Вечно этот её взгляд — будто она благородных кровей, а остальные так, пыль под ногами. Что она о себе возомнила?
Линь Юйчжу осторожно пробралась сквозь толпу к Ван Сяомэй. Она с нескрываемым восхищением наблюдала за тетушкой Сюй, которая, не закрывая рта, сыпала обвинениями, словно заправский прокурор, перечисляя все «грехи» Чжан Яньцю.
«Ну и не повезло же тебе, Чжан Яньцю, — подумала Юйчжу, внутренне содрогнувшись. — Из всех людей выбрать в противники именно эту женщину... Это же ходячая катастрофа».
Покачивая головой от смеси жалости и иронии, она шепотом спросила у подруги, что именно произошло. Ван Сяомэй вкратце пересказала события, и Юйчжу понимающе кивнула. На данном этапе вмешательство Сяомэй уже не требовалось — тетушка Сюй полностью захватила инициативу и «держала зал».
Староста, окончательно сбитый с толку напором разгневанной женщины, видел, что ситуация накаляется. Делать было нечего — пришлось идти к общежитию чжицинов для очной ставки.
Когда процессия ворвалась во двор, Чжан Яньцю еще пребывала в счастливом неведении. Остальные чжицины, завидев Линь Юйчжу и Ван Сяомэй в окружении толпы, грешным делом подумали, что те во что-то вляпались. Сестры Дун, с которыми у девушек не было ни вражды, ни особой дружбы, сохраняли нейтралитет, наблюдая за происходящим как сторонние зрители.
А вот Чжао Сянлань и Чжан Яньцю едва сдерживали злорадство. Особенного триумфа ждала Чжан Яньцю: после недавних унижений ей отчаянно хотелось, чтобы кто-то пострадал еще сильнее, чем она. Но стоило ей приготовиться к спектаклю, как она заметила неладное. Почему все смотрят на неё?
Староста вышел вперед и с суровым видом спросил:
— Чжан чжицин, до меня дошли слухи, что ты прекрасно умеешь плавать. Это правда?
В голове у Чжан Яньцю будто взорвалась петарда. Она мгновенно осознала, откуда дует ветер. Её лицо исказилось от ярости, и она уставилась на Ван Сяомэй таким взглядом, словно хотела заживо её сожрать. Впрочем, слова были уже лишними — её реакция сказала всё за неё.
— Посмотрите на неё! — взвизгнула тетушка Сюй. — По морде же всё видно! Умеет, еще как умеет! Ах ты, бесстыжая девка, за дураков нас держала! Староста, такое спускать на тормозах нельзя!
Двор наполнился негодующим гулом. Кто-то кричал от искреннего возмущения, кто-то просто подливал масла в огонь ради забавы. Шум стоял такой, что закладывало уши. Под давлением общественности старосте ничего не оставалось, кроме как скомандовать:
— Все на ток! Будем проводить собрание.
Там, перед лицом всей деревни Шаньшуй, Чжан Яньцю пришлось публично извиняться перед Ван Сяомэй и тетушкой Сюй. А затем — и перед каждым жителем деревни.
Справедливость восторжествовала. Ван Сяомэй была полностью оправдана.
Стоя на возвышении, Чжан Яньцю была бледнее снега. Руки и ноги её заледенели, а к концу экзекуции она уже не могла сдерживать слез унижения. Но в глубине её глаз затаилась такая жгучая, ядовитая ненависть, что у случайных прохожих пробегал мороз по коже. Едва староста объявил собрание закрытым, она со всех ног бросилась обратно в общежитие.
Когда Линь Юйчжу и Ван Сяомэй вернулись к себе, из комнаты Чжан всё еще доносились надрывные рыдания.
— Впредь держись от неё подальше, — Линь Юйчжу нахмурилась, глядя на дверь соседки. — И всегда будь начеку. Такая змея не забудет обиду.
Ван Сяомэй, сияющая после победы, энергично закивала:
— Не волнуйся, я на неё и не взгляну больше.
Юйчжу подумала, что типичная «злодейка» из романа вряд ли станет бесконечно преследовать «второстепенного персонажа», но на всякий случай решила быть готовой к любым козням. Вскоре она и вовсе выкинула эту особу из головы.
Однако язык Линь Юйчжу в тот день оказался пророческим. Уже на следующее утро Чжан Яньцю, нацепив маску невинной страдалицы, начала мелькать перед глазами Ли Сянбэя.
К её несчастью, Ли Сянбэй, кроме глухого раздражения, ничего не испытывал. У него самого жизнь шла наперекосяк, так что сочувствовать посторонним женщинам — тем более таким — у него не было ни сил, ни желания. Его отношения с Ли Сянвань зашли в тупик, и Дун Тяньтянь, устав бороться за его внимание, махнула рукой и почти перестала с ним общаться.
Чжан Яньцю решила, что это её шанс. Она обхаживала Ли Сянбэя, надеясь, что его сочувствие к её «несправедливой доле» перерастет в нечто большее. Но парень оставался холоден как лед. Чжан Яньцю винила во всём Ли Сянвань: «И сама не берет, и другим не отдает! Держит его на поводке, дрянь такая!» — от этих мыслей её злоба только росла, распространяясь на всех обитателей заднего двора.
Впрочем, ненавидеть ей приходилось втихомолку. Ни один из её противников не был ей по зубам.
*
Когда последние колосья были убраны с полей, ударили настоящие холода. По вечерам из дома не хотелось выходить, не натянув на себя пару шерстяных свитеров и теплые рейтузы.
Линь Юйчжу порой ловила себя на желании просто переехать жить в свое Пространство. Если бы она не запаслась дровами заранее, зима в этой глуши превратилась бы в настоящий кошмар.
Спустя долгое время тишину сельской улицы вновь прорезал звон велосипедного колокольчика. Но почтальон был уже другой. Только тогда Линь Юйчжу вспомнила о том пареньке, что попал в больницу. Интересно, поправился ли он? Выписали его или он, согласно сюжету, уже укатил в Столицу?
— Ван Сяомэй! — донесся голос из переднего двора. Голос был густым и басовитым, совсем не похожим на мягкий баритон Шэнь Боцзюня.
Новым почтальоном оказался мужчина средних лет, чье лицо, потемневшее от загара и обветренное годами службы, напоминало дубленую кожу.
Ван Сяомэй на ходу вскрывала конверт, возвращаясь в дом.
— Из дома? — полюбопытствовала Линь Юйчжу. Семья Ван писала, пожалуй, чаще всех в общежитии.
Сяомэй кивнула, но лицо её помрачнело.
— Брат обручился. Невеста требует «три вращающихся и одну звучащую». Мать спрашивает, нет ли у меня денег, чтобы помочь собрать нужную сумму.
«Три вращающихся и одну звучащую»... Велосипед, швейная машинка, часы и радиоприемник. Даже если достать все талоны, это вытянет на пятьсот-шестьсот юаней. И это не считая прочих свадебных расходов.
— Собираешься отправлять? — тихо спросила Юйчжу.
Ван Сяомэй покачала головой и, набравшись смелости, твердо произнесла:
— Нет. Не могу. Мне нужно оставить эти деньги себе. Кто знает, как сложится жизнь, когда мы вернемся в город? Оба моих старших брата уже женились, теперь вот младший... Если я вернусь, мне там даже лечь будет негде. А если не найду работу, придется платить, чтобы пристроиться хоть куда-то.
Линь Юйчжу одобрительно кивнула:
— Разумно. Сначала нужно самой крепко встать на ноги, а потом уже думать о других.
Окрыленная поддержкой, Ван Сяомэй тут же написала ответное письмо, в котором «плакалась» о своей нищете. Она просила мать прислать ей хоть немного денег, утверждая, что едва сводит концы с конщами. «Пусть брат подождет пару лет, — приписала она, — мне уже двадцать, и я еще не устроена, куда ему-то так гореть?»
До того момента, как пушистый снег укрыл деревню Шаньшуй белоснежным покрывалом, от семьи Ван больше не пришло ни единой весточки.
Обновлено: 10.07.2026