Утро в универе тянулось серой пылью мелом и дешёвыми тетрадками. Канеки шел по коридору, когда Кими перехватила его у шкафчиков — хрупкая, глаза полные тревоги, сумка прижата к груди.
— Канэки, ты с Нисики общаешься? Он вчера вернулся весь в крови, молчит, рычит на меня. Беспокоюсь... стал какой-то агрессивный, как зверь. Не такой, как раньше.
Канэки замер, уловив её чисто человеческий запах — без страха, только забота. Она любила, не зная монстра.
— Скажи ему: Антейку ждёт, нее для драк и резни, для тех, кто устал прятаться один. Передашь — поймёт.
Она кивнула, сжав сумку, и ушла быстрым шагом. Канэки сжал кулак под партой — Нисики рисковал ею, студенткой, ради территорий.
Антейку. Дверь звякнула знакомо после звонка. Кофе ударил в ноздри, смешиваясь с густым подтекстом: мясо из подвала, семья, маска в кармане куртки. Тоука швырнула фартук через стойку, глаза задержались на шее — вчерашние синяки затянулись.
— Опоздал, идиот. Как твои раны?
Канэки поймал фартук, уголок губ дёрнулся в полуулыбке.
— Тоука-чан обо мне волнуется. Ко мне подходила Кими по поводу Нишики, знаешь ее?
— Волнуюсь? Не выдумывай, идиот, просто не хочу, чтоб ты сдох и оставил грязь на моём участке. Кими? Та девчонка из универа, что вечно вокруг Нисики крутится? Он вчера хромал, как побитая собака, — она небось думает, что он просто "упал". Не лезь в их болото, одиночки-щенки вроде него только проблемы тянут.
Канэки кивнул, пряча улыбку — Тоука уже метила зону, но искра в её взгляде теплилась.
Она фыркнула, наливая кофе чёрный, без сахара. Её рука чуть задержалась, передавая кружку.
— Не геройствуй там. Вернись целым, понял? Йошимура молчал за стойкой, но взгляд старого гуля говорил: слушай её, решай сам. Ёмо вынес поднос с "мясом" из подвала — замороженные мешки органов, аккуратно упакованные.
— Район воняет трупами, новенький. CCG чует кровь. Не расслабляйся, Кен.
Канэки кивнул, нарезая овощи ровными движениями — ритм успокаивал, руки не дрожали. Тоука рядом чистила кофемашину, бурчала под нос, но наливала вторую порцию кофе. Затишье грело: семья впервые в жизни. Йошимура доверяет, Ёмо учит, Тоука ругает — значит, заботится. Но внутри зудел голод, предчувствие бури. Нисики ждал момента. Канэки чувствовал с утра.
Смена закончилась в 9. Токио за окном дышал неоном и сыростью недавнего дождя. Канэки снял фартук, надел куртку — маска гуля холодила рёбра в кармане.
— Пойду проверю район, — бросила в спину Тоука. — Не сдохни там.
Улицы 20-го района встретили блестящим асфальтом и первым запахом — кровь. Свежая, густая, человеческая. Канэки ускорил шаг. Переулок: лужи алого хлестали по ботинкам, разорванные пакеты мусора в крови, обрывки кишок дымились на стене от тепла тела. Женщина у стены — горло в клочья, артерия била фонтаном, заливая куртку, глаза остекленели в шоке. Рядом парень — грудь вспорота крест-накрест, лёгкие вырваны наружу, розовые, парящие в холоде. В углу труп гуля — шея сломана под тупым углом, кровь пропитала школьную куртку, ручеёк стёк в канализацию. Желудок Канэки сжался не от ужаса — от голода. Kaгуне шевельнулся под кожей, требуя: ешь, живи. Руки дрожали, рот наполнился слюной — запах жизни манил, напоминая больничные флешбэки цепей. "Ты такой же монстр", — кольнуло цинично, но он шагал дальше по следам. Нисики. Урод.
Тень в конце переулка. Нисики стоял над свежим трупом гуля — здоровый мужик, горло разорвано в хрип, бикаку ещё дёргался, слизывая кровь с асфальта. Очкарик выпрямился, глаза сузились в хищные щёлки.
— Щенок Антейку. Это моя территория, я убил уже двух гулей тут, которые думали иначе. Уёбывай, пока цел.
Канэки стянул маску. Глаза стража блеснули красным.
— Твоя резня кончилась. Район — наш. Антейку.
Нисики хохотнул, бикаку вырвался — толстый хлыст метра два, покрытый костяной чешуёй, опытнее уличных гулей. Первый удар как кувалда: хлыст врезался в плечо Канэки, кости хрустнули в мелкую крошку, мясо разорвало клочьями до локтя. Канэки отлетел к стене — бетон треснул за спиной, кровь хлынула изо рта, лёгкое пробило белой болью. Реген зашипел кислотой — нити плоти тянулись, сшивая разорванное.
"Терпи. Он быстрее". Канэки откатился от второго удара — хлыст разнёс мусорный бак, железо завизжало искрами. Третий — в живот: бикаку пробил насквозь, кишки вывалились горячими петлями, желудок разорвало изнутри. Боль ослепила, мир сузился до красного пульса. Нисики надвинулся, ухмыляясь:
— Слабак. Канэки-тупица из универа.
Ошибка. Канэки зарычал — ринкаку вырвался из спины, щупальца короче, но цепкие. Жертвовал левой рукой: сломал кость сам с хрустом, чтобы дотянуться до ноги Нисики. Хватило икры — зубы впились, мясо рвалось волокнами с чавканьем, кровь гуля ударила в рот, каннибализм жёг силу как огонь.
Ты ебанутый?! — проорал он, глаза гуля полыхнули яростью,бикаку дёрнулся для добивания, но Канэки уже контратаковал,ринкаку рванулось из плеча.
Канэки полз, не отпуская. Четвёртый удар — в грудь: хлыст пробил рёбра навылет, лёгкое в клочья, сердце пропустило удар. Кровь булькала во рту, но реген латал — сердце стукнуло снова, плоть затягивала дыру вокруг хлыста. "Жертвуй больше". ринкаку сомкнулся вокруг шеи Нисики — тянул вниз, не душил. Нисики упал на колено, хлыст дёрнулся вслепую, отрезая ухо Канэки — кровь брызнула артерией.
Вгрызся в плечо Нисики — мясо рвалось сухожилиями, лопаясь с треском, вкус силы затопил рот. Нисики бил локтем в челюсть — зубы сломаны, скула вмятина. Но силы таяли — каннибализм брал своё. Хруст шеи Нисики — вывих, не смерть. Он вырвался рывком, хромая в тень, бикаку втянулся в кровавую массу:
— Не конец, Канеки! Я это запомню!
Кен рухнул на асфальт, дыша кровью.
Он полз, впиваясь клыками в тёплое мясо — гуль-плоть студента что убил Нишики, пропитанная металлическим привкусом страха и свежей крови, с горчинкой адреналина под кожей. Реген взревел, затягивая раны быстрее: плечо заросло коркой, кишки улеглись, рёбра встали на место с хрустом.
Не жертва. Канеки жрёт, чтоб жить. Силы возвращаются.
POV Нишики
— Ебаный рот, он чуть меня не сожрал, совсем с ума сошел молодняк — прокряхтел Нишики
Боль раздирала икру — Канэки откусил кусок мяса, кровь заливала ботинки, ноги подкашивались с каждым шагом. Голод ревел в животе: ешь, живи, восстанавливайся. Район плыл в красном тумане, но дом Кими светил единственным окном — запах её кожи, пульса бил в ноздри как маяк. Кулак проломил дверь с треском дерева.
Она распахнула — глаза расширились на кровище, ранах, клыках, торчащих изо рта.
— Нишики... Господи, что с тобой?!
Он рухнул на неё — клыки вонзились у шеи, неглубоко, но жадно, руки сдавили талию стальной хваткой. Bikaku дёрнулся под кожей лопаток, тело прижалось всем весом — еда, жизнь, спасение. Голод затмил разум, клыки надавили сильнее, пробивая кожу, капля её крови тронула язык — сладкая, настоящая.
Но она не закричала. Руки её задрожали, но обняли за плечи — крепко, сквозь липкую кровь, сквозь клыки у горла. Пальцы запутались в волосах, прижали голову ближе.
— Нишики... я знала.. Я здесь. Я люблю тебя. Ешь если нужно, я твоя. Пожалуйста.
Клыки замерли в миллиметре от артерии. Он втянул воздух дрожа — её запах, страх смешанный с теплом, потом, слезами. Она гладила волосы мокрыми пальцами, шептала в кровь на щеке:
— Ты вернулся ко мне весь в этом аду... и никуда не деваешься от меня. Я не боюсь. Люблю. Таким — разорванным, голодным.
Слёзы хлынули — горячие, солёные, смешались с её кровью на щеке, капают на пол. Впервые кто-то видел гуля целиком — клыки в шее, бикаку под кожей, голод в глазах — обнимал крепче, не отпуская. Не жертва. Не ложь ради секса. Видел его целиком. Нисики отшатнулся, кулак врезался в собственную челюсть с хрустом, кровь брызнула из губ.
— Какой же я мудак...
— Канеки сказал, что ты всегда можешь прийти в Антейку и получить там кров... Только вернись ко мне прошу — Проронила она
Он отстранился дрожа, клыки втянулись с болью. Реген жрал остатки сил на икре. Дверь Антейку открыл Ёмо молча, увидел хромого в кровище:
— Очкарик от Канэки? Заходи, мясо в подвале.
Мешок гуль-органов насытил — жрал жадно, реген запустился с чавканьем плоти. Антейку принял. Кими ждала его. Ради неё...
Обновлено: 23.01.2026