Глава 3 — Глава 2. Маска трещит.

Утро пришло с серым светом и стуком в дверь. Он не спал. Ночь прошла в холодном анализе: тело чужое, голод реальный, Токио — не сон. Паника бесполезна. Нужно играть роль. — Канэки! Эй, ты живой там? Светлые волосы в проёме, широкая улыбка. Хиде. Друг этого тела. Слишком живой. Слишком близкий. Он сел ровнее. Лицо — нейтральная маска, отточенная годами перед врачами. Эмоции — слабость. — Хиде… привет, — голос мягкий, чуть растерянный. Точно Канэки. Хиде плюхнулся на стул. Пакет звякнул мандаринами. — Чувак, ты меня до смерти напугал! Ризе, больница, органы! Хорошо, что выкарабкался. "Ризе". Донор. Ключ. Он кивнул, изображая смущение. Информация важнее паники. — Не помню толком. Голова мутная. Хиде вытащил потрёпанный томик "Смерть в Венеции". Знакомый корешок. В горле защемило. — Спасибо, — тихо, искренне. Хиде пришёл. В прошлой жизни такого не было. — Слушай, выписка когда? Пойдём в "Антейку"! Кофе попьём, как раньше. Тоука там работает, скалится всегда, но кофе варит норм. "Антейку". Кафе. Тоука — официантка? Он кивнул, изображая привычку. — Скоро, наверное. Давно не был. Хиде болтал про университет, девчонок, планы. Он слушал, запоминал, кивал в нужных местах. Запах Хиде становился резче при каждом взмахе руки. Слишком живой. Он сжал одеяло под столом. Дышал ртом. Контроль превыше всего. — Ты чего бледный такой? — Хиде прищурился. — Слабость после операции. Хиде вскочил. — Сейчас в столовку сбегаю! Супа, йогурта принесу! Дверь хлопнула. Запах остался висеть — приманка для голода. >Щёлк… щёлк…< Палата. Ночь. Сосед хрипит в агонии. Медсёстры шепчутся: "Не дотянул до утра". Он считает трещины в потолке. "Пятый сосед. Статистика." >Щёлк… щёлк…< Шаги в коридоре. Запах свежей крови — раненый пациент. Тело подалось вперёд само. Грудь сжало. Красный туман застил глаза. Он зажал рот ладонью. Контроль. Всегда контроль. Дверь распахнулась. Хиде с подносом — миска супа, йогурт, яблоко. — Держи, целая фура! Ешь давай! Он взял ложку. Запах супа ударил — химия, овощи, следы мяса. Неправильный. Тошнотворный. Первая ложка вошла в рот. Вкус — пыль и пластик. Желудок взбунтовался. — Ну как? — Хиде ждал, глаза полны надежды. Ещё ложка. Ещё. Мир поплыл. Во рту кисло. — Нормально, — голос ровный. Маска держится. Хиде просиял. Он отставил миску — половина осталась нетронутой. Достаточно для вида. >Щёлк… щёлк…< Столовая. Поднос с серой кашей, кусок резинового мяса, кислая компот. Запах — химия и гниль. Медсестра: "Ешь, сил набирайся". Он давит ком в горле. Ложка за ложкой. Тошнит. "Восемнадцатый понедельник одинаковой дряни." >Щёлк… щёлк…< Живот скрутило сильнее. Не просто тошнота. Что-то живое шевелилось под рёбрами. Швы натянулись. Бинты намокли. — Канэки, ты чего? — Хиде побледнел. — Послеоперационное осложнение, — ровный тон больного, жравшего кашу 10 лет. — Бывает. Пройдёт. Хиде выдохнул. — Чёрт, напугал! Врача позвать? — Не надо. Само пройдёт. Выписка. Врачи бормотали про "чудо донора", сунули бумаги. Он подписал, не читая. Глаза зацепились за строчку: "Донор: Ризе Камиширо. 23 года. Причина смерти: множественная травма." Имя отпечаталось в памяти. Потом разберётся. Хиде тащил его по коридору, болтая без остановки. Токио встретил запахами — асфальт, выхлопы, пот, кровь. Город жил. Голод ожил. Улицы кишели людьми. Каждый шаг — новый запах. Артерия девушки с сумкой билась в такт шагам. Сердцебиение офисного клерка за стеной кафе. Желудок сжало. "Слишком много. Слишком близко." — Держи темп, Канэки! Антейку здесь! — Хиде толкнул дверь. Тёплый полумрак. Запах кофе мешался с другим — густым, живым, неправильным. Голод зашевелился сильнее. За стойкой — фиолетовые волосы, хмурый взгляд, фартук. Тоука. — Канэки? Тот, что чаевые по 100 йен оставлял? Живой? — тон скептический. Хиде заржал: — Ага! Теперь после операции, может, щедрее станет! Тоука фыркнула. Смотрит оценивающе — дышит? Ходит? Не притворяется? Он смотрит в ответ. Прямо. Канэки бы смутился. Он — нет. — Кофе. Чёрный. Без сахара, — голос ровный, спокойный. Тоука моргнула. Такой Канэки она не знала. Глаза расширились на миллисекунду. Потом фыркнула. — 400 йен, — сухо. Он кладёт 1000 йен. Без сдачи. Тоука замирает. Потом молча кивает. Первый балл — его. Кофе пришёл быстро. Чёрный. Густой. Запах правильный. Первый глоток — горечь, тепло. Желудок принял. Второй. Третий. Тоука наблюдала краем глаза. Хиде болтал с кем-то в углу. Мир поплыл. Не от кофе. Изнутри. Горло сжало. Желудок вывернулся. Он встал, ровно, без суеты. — Туалет, — Тоука указала рукой. Дверь закрылась. Его вырвало. Кофе, желчь, кровь. Чёрная, густая. Не человеческая. Он сполоснул рот. Зеркало показало бледное лицо Канэки. Глаза — другие. Его. Запах из зала усилился. Не кофе. Живой. Голодный. В зал он вернулся другим. Тоука ставила чашку пожилому мужчине — Йошимуре. Владелец смотрел внимательно. — Канэки-кун, рад видеть тебя здоровым, — голос тёплый, но глаза сканировали. — Хочешь подработать? Тоука у стойки не справляется. Тоука фыркнула: — Сама справлюсь. Он кивнул Йошимуре. Деньги нужны. Информация — тем более. — Хочу. Йошимура улыбнулся. Хиде хлопнул по плечу: — Отлично! Я побежал на лекции. Вечером заскочу! Дверь звякнула. Остались трое. Йошимура наклонился ближе, только для него: — Ты изменился. Будь осторожен. Сердце пропустило удар. Антейку знал больше, чем говорил. Голод шепнул: они такие же. Маска треснула. Впервые.