Полдень понедельника. В третьей столовой, что притаилась подле общежития физического факультета, стоял невообразимый шум – людской поток казался бесконечным.
В Университете Дунъюань насчитывалось семнадцать столовых разного калибра, и третья считалась одной из худших. Студенты то и дело жаловались на скудное меню, заоблачные цены и, что греха таить, периодические отравления.
Руководство вуза относилось к жалобам серьезно, несколько раз предписывая провести реорганизацию.
И вот сейчас Ху Чуньцзюнь, ответственный за третью столовую, вместе со своим заместителем и парой помощников в тревожном ожидании топтался у входа.
До него дошли вести: сам ректор решил лично проинспектировать заведение, проверить качество блюд, уровень обслуживания и санитарное состояние.
Честно говоря, ректорской проверки Ху Чуньцзюнь не слишком боялся. С прошлого выговора он приложил немало усилий: уволил самых нерадивых, и атмосфера в столовой заметно очистилась.
Больше всего его пугало, как бы в такой ответственный момент студенты не выкинули какой-нибудь фокус.
Студенчество – народ непредсказуемый. В них кипит страсть, они полны решимости, но при этом совершенно не знают жизни. Их идеи часто нелепы и до боли идеалистичны; они порывисты и в любую секунду могут сотворить нечто эдакое.
Ладно, если бы последствия можно было замять на месте, но сейчас любая мелочь тут же летит в сеть. Дурные вести, как известно, не лежат на месте.
Иногда годами трудишься в поте лица, а потом одно неосторожное видео – и вся репутация псу под хвост.
Потому Ху Чуньцзюнь и проявлял крайнюю осторожность.
Завидев вдали кортеж, он торопливо бросился навстречу. Не успел он добежать, как из машин вышли ректор У Цюаньдун и несколько седовласых профессоров.
Это были члены Комитета по благосостоянию студентов Университета Дунъюань. Большинство из них давно вышли на пенсию и не занимали официальных постов, но их влияние было колоссальным – ученики и старые соратники этих людей занимали ключевые должности по всей стране.
Поговаривали, что один из них даже когда-то был наставником самого ректора У Цюаньдуна.
На счету Комитета было немало добрых дел. К примеру, семь лет назад именно они добились отмены платы за постельные принадлежности для первокурсников – теперь каждый новичок получал их бесплатно. А позапрошлом году и вовсе ввели правило: за первый курс плата за обучение не взимается, только со второго.
Их логика была проста: в мире полно талантливых ребят из бедных семей, которым ради учебы приходится принимать подачки и чувствовать себя обязанными, что порой вредит их будущему.
Они считали: каждый, кто достоин учиться в Университете Дунъюань, должен входить в его стены с достоинством, не ощущая гнета социального неравенства. А уж поступив, студент найдет способы заработать на жизнь и следующий год обучения через подработку или стипендии, а то и семье поможет.
Ректору У Цюаньдуну было слегка за пятьдесят – по меркам его должности, возраст расцвета сил. Он заботливо поддерживал под локоть седовласого старца – это и был его учитель, старый профессор Чэнь.
Едва ступив на землю, старый профессор Чэнь завел свою волынку:
— Моя внучка… Она мне все уши прожужжала этим Кункуном! Мол, какой он молодец, как старается. Я поискал в сети… Эх, о чем только думает нынешняя молодежь? У них же совсем атрофировался вкус. Условия стали лучше, знаний больше, а вот глубина мысли… Наоборот, пошла деградация. Верят всему, что им говорят, никакой способности к независимому суждению…
Он сокрушенно вздохнул и продолжил: — …А ведь мы в свое время, несмотря на все преграды, создали Конкурс певцов кампуса. Ради чего? Чтобы молодежь могла показать свой дух, свою индивидуальность, свои мечты и амбиции!
Ректор У слушал с кроткой улыбкой, изредка кивая. Старики любят поворчать на современные нравы, которые не в силах изменить; только и остается, что сокрушаться.
Заметив спешащего к ним Ху Чуньцзюня, ректор махнул рукой – мол, не суетись, мы просто пройдемся, занимайся своими делами.
Но Ху Чуньцзюнь не посмел бы уйти и тенью следовал рядом, указывая дорогу.
Едва они вошли в зал, как среди шума посуды раздался голос:
— Всем привет, я Гу Сяобай. Я хочу спеть для вас песню.
В этот миг у Ху Чуньцзюня в голове словно бомба разорвалась.
«Что происходит? Откуда взялся этот фокус?!»
Зачем студенту петь в столовой? Неужели это какой-то протест?
Гу Сяобай стоял неподалеку от раздачи. Глядя на внезапно затихший зал, он чувствовал, как внутри все сжимается от нервного напряжения. Прежде пение на людях для него было сродни активации грязной бомбы – впору было вызывать антитеррористический спецназ.
Но таково было требование Учителя Системы. Раз уж он выбрал этот курс, отступать не намерен.
«Чего бояться? В худшем случае мою песню снова признают запрещенной и запечатают лет на сорок. Авось тогда Учитель Система разочаруется в идее сделать из меня Великого музыканта и переименует себя в „Систему Великого Физика“?»
План казался Гу Сяобаю безупречным.
Но что петь? «Поющую девушку на краю света»? Он до сих пор знал только первый куплет. Гимн страны? Здесь это будет не совсем уместно.
В его репертуаре, состоящем из «двух с половиной» песен, оставался лишь один вариант.
— Я спою вам гимн нашего университета. Кто знает слова, подпевайте мне.
Сотни глаз уставились на Гу Сяобая. Сперва никто не обратил внимания на заявление о песне – студенты вечно ищут повод выделиться, будь то признание в любви или импровизированный концерт в столовой. Но едва прозвучало имя «Гу Сяобай», многие обернулись.
Сейчас это имя гремело на весь Университет Дунъюань. Даже те, кто не знал Гу Сяобая лично, завороженно затихли, увидев юношу, чья красота, казалось, излучала сияние.
Делегация ректора замерла у входа. Сердце Ху Чуньцзюня, стоявшего рядом, совершало немыслимые кульбиты.
— Какой славный парень. Статный, видный… Напомнил мне старых друзей, — старый профессор Чэнь остановился и посмотрел на ректора. — Послушаем?
— Послушаем, — ректору и самому стало любопытно. Он бросил взгляд на Ху Чуньцзюня, решив, что тот неплохо подготовился к встрече.
Ху Чуньцзюнь замялся, но все же выдавил:
— Господин ректор, это… это не я организовал.
Он не знал, чем все обернется, и не спешил присваивать чужие заслуги. А вдруг ситуация выйдет из-под контроля?
Гу Сяобай сосредоточился, откашлялся и глубоко вздохнул.
Внезапно воздух прорезал звонкий, пронзительный голос:
— К востоку от высоких гор – огненное зарево…
На восьмом слоге он взял невероятно чистое и мощное верхнее «до», буквально встряхнув пространство.
Обновлено: 20.02.2026