— Это потому, что в душе у вас неспокойно.
Слова Соджуна больно кольнули Даён в самое сердце. Она не ожидала такого ответа. Соджун, моя посуду губкой, мельком взглянул на неё.
— Отключите мысли и считайте: один сон, два сна, три сна... Уснёте раньше, чем доберётесь до сотни.
Соджун легонько подтолкнул её в спину. Оказавшись в гостиной, Даён обернулась и увидела, как он снова стоит у раковины, взяв в руки намыленную губку. Она засомневалась, не стоит ли его остановить, но в нерешительности развернулась. В конце концов Даён вернулась в комнату и легла на кровать, глядя в потолок. Она уже пробовала этот метод, и он не сработал, так что вряд ли поможет сейчас, но всё же начала считать.
«Отключить мысли. Один сон, два сна, три сна...»
Не успела она досчитать до тридцать пятого «сна», как — о чудо — погрузилась в глубокий сон.
Накануне годовщины смерти матери Даён обычно почти не могла уснуть, но в этот раз впервые за долгое время выспалась. Наскоро собравшись, она сразу отправилась на автовокзал. Отец позвонил ей как раз в тот момент, когда она села в автобус и пристегнула ремень безопасности.
— Да, — ответила она.
Даён смотрела в окно. Взгляд цеплялся за унылый, тоскливый пейзаж. Казалось, будто снаружи дует холодный, пронизывающий ветер, хотя стеклянная дверь автобуса надежно защищала от него.
— Ты где?
Голос отца звучал осторожно.
— Я вышла, у меня назначена встреча.
— Ты... едешь в колумбарий?
Бровь Даён дрогнула. Это был первый раз, когда отец вспомнил о годовщине смерти её матери. Тем более — когда позвонил, чтобы это проверить.
— Да.
Однако Даён не стала спрашивать, как он об этом вспомнил. Они уже давно стали друг другу чужими людьми, и подобные вопросы были бы неуместны.
— Поезжай осторожно. Если будет время, приезжайте с Дахёном в США в гости. Твоя мама очень по тебе скучает.
Услышав слова отца, Даён горько усмехнулась. Сказать дочери, которая едет в колумбарий в годовщину смерти родной матери: «Приезжай в США, потому что твоя мама (мачеха) по тебе скучает».
— Автобус отправляется. Я вешаю трубку.
Даён уклонилась от ответа. Она отключила вызов прежде, чем отец успел что-то добавить, и убрала телефон глубоко в карман. Вскоре автобус тронулся, и Даён через силу вдавила тело в жесткое сиденье. Возможно, из-за того, что сегодня была годовщина смерти, запрятанные глубоко в сердце мысли снова начали терзать её. Она устало зажмурилась.
У Даён было две матери. Одна — та, что её родила, и другая — та, что её вырастила. Поскольку родная мать умерла, когда она была совсем маленькой, Даён её не помнила. Отсутствие матери было для неё привычным с тех самых пор, как она начала осознавать мир. Но это не значило, что ей было легко. Другие дети жили в домах, где были и папа, и мама, и она им завидовала.
С мачехой Даён познакомилась, когда ей было около семи лет. Отец женился во второй раз, и нынешняя мать вошла в их дом. Вопреки опасениям отца, что девочка будет чувствовать себя неловко с новой семьей, Даён была рада появлению матери и трехлетнего братика. Мать была ласковой, а братишка — очаровательным. Даён даже радовалась: «половинчатая» семья, где были только они с отцом, наконец-то стала полноценной.
Даён изо всех сил старалась понравиться мачехе, боясь, что и та может уйти, и мать отвечала ей лаской. Она сама купала её, всегда с заботой готовила еду и никогда не злилась и не кричала, как другие мамы. Даже когда Даён совершала ошибки, она всегда с улыбкой уговаривала её: «Так делать нельзя. Красивые леди так не поступают. Хорошо?» В глазах Даён мачеха была прекрасна, словно принцесса, и очень добра. Вскоре Даён полюбила мачеху даже больше, чем вечно занятого отца, которого почти не видела.
Она привыкла к нежной заботе матери, которая всегда была рядом, и делала всё возможное, чтобы оправдать её ожидания. Даён училась усерднее всех и всегда следила за своим поведением, чтобы не опозорить родителей.
Она верила, что их любовь взаимна. Она ни разу не усомнилась в том, что мать любит её так же сильно, как и она её.
Когда же эти сомнения закрались ей в душу?
Может быть, в тот день, когда она заметила неловкие улыбки тетушек, смотревших на неё?
«Ох, ну и натерпелась же ты. Как так вышло, что на тебя повесили этого ребенка? Если бы не она, вы были бы идеальной семьей, не так ли? Бог и вправду несправедлив».
«Поскорее вырасти её и выпроводи из дома. Она ведь тебе даже не родная, зачем ты её при себе держишь?»
Может быть, это случилось, когда она услышала разговор тетушек в гостиной, думавших, что она спит?
Даён до сих пор не знала, в какой именно момент в её сердце поселилось сомнение. Просто со временем тревожные чувства начали понемногу сплетаться в тугой узел. Однако Даён изо всех сил старалась подавить их.
Она знала, что мать добра и вежлива, но не сердечна. Знала, что, когда Дахён ошибался, мать ругала его вслух, а когда ошибалась она — лишь кротко улыбалась. Знала, что, хотя она поправляла верхнюю одежду Дахёна, Даён она лишь махала рукой на прощание. Даён знала всё это, но притворялась, что не замечает. Ей хотелось верить, что это не так. Они были семьей больше десяти лет, и она не хотела обрывать эту нить. Но жизнь была к ней сурова.
Это случилось, когда ей было пятнадцать. Дахён, который был на четыре года младше неё, упрашивал пойти на детскую площадку. Даён, занятая подготовкой к экзаменам, пыталась отказаться, но брат был непреклонен. В итоге, взяв Дахёна за одну руку, а сборник задач в другую, она предложила ему сыграть в прятки, чтобы он от неё отстал. Пока радостный Дахён убегал прятаться, Даён надолго погрузилась в свои записи.
Когда она наконец оторвалась от тетради, то поняла, что читать стало трудно. Вокруг было совсем темно. Прошло гораздо больше времени, чем она думала. Даён в ужасе вспомнила о Дахёне. Она бросилась искать его по всей площадке, выкрикивая его имя, но ответа не было. С замирающим сердцем она прочесала весь район и спустя полчаса позвонила матери.
Увидев прибежавшую мать, заплаканная Даён только собиралась сказать «простите», как вдруг — звонкий хлопок. Левая щека Даён вспыхнула и начала опухать. Пока она стояла в оцепенении, не понимая, что произошло, мать в слезах закричала на неё:
— Что ты сделала с Дахёном! Если с ним что-нибудь случится, я тебе этого не прощу!
В тот миг Даён впервые увидела толстую стеклянную стену, стоявшую между ней и матерью. И поняла, что эта стена существовала уже очень давно. Просто она, глупая и наивная, её не замечала.
Вскоре из-за здания, плача, вышел проснувшийся Дахён, который там спрятался и уснул, и инцидент был исчерпан. Но именно с того момента сердце Даён начало разбиваться.
Однако, даже неся в груди треснувшее сердце, Даён держалась. Ей всё еще была нужна защита семьи, и она всё еще любила мать. Она уговаривала себя, что эта женщина добровольно стала её матерью, и стоит простить ей эту минутную слабость... Даён проглатывала обиду вместе со слезами. До того самого дня она верила, что сможет выстоять.
«Потому что она — дочь человека, которого я люблю. Только поэтому».
Так мать ответила тетушке на вопрос, как она может растить неродного ребенка. Причина, по которой мать была добра к ней, заключалась не в любви к Даён, а в любви к отцу.
Той же ночью, глубоко за полночь, Даён шла через темную гостиную. Тусклый свет уличного фонаря падал на семейную фотографию на стене. Даён стояла перед ней, долго всматриваясь в лица. Она вспомнила слова, которые сказал фотограф, глядя на их семью:
«Дочка совсем не похожа ни на папу, ни на маму».
Даён помнила, как в тот момент вздрогнули кончики пальцев мачехи, лежавшие у неё на плече.
Она медленно протянула руку и закрыла свое лицо на снимке. Трое — отец, мать и Дахён — выглядели как идеальная семья. Даён медленно убрала руку.
Изъян в идеальной семье.
Пятно, которое ни на кого не похоже и никому не нужно.
Ком, болезненно давивший на горло, превратился в рыдания. Беззвучный плач разрывал её душу на части. Лицо было мокрым от слез, и только когда они начали капать с подбородка на пол, она смогла это признать.
Её любовь была безответной. Если бы она не родилась, если бы её здесь не было, эти трое были бы гораздо счастливее.
Тогда отцу не пришлось бы разрываться между ней и матерью из-за того, что он женился второй раз. Матери не пришлось бы идти на беспричинные жертвы ради неё. А Дахён не переключал бы канал всякий раз, когда по телевизору начинали показывать сюжет про сводных брата и сестру.
В тот день Даён с болью в сердце осознала: она должна уйти из этого дома.
Приехав в колумбарий, Даён около часа пристально смотрела на фотографию на мемориальной плите. Она видела её уже десять лет, но, возможно, из-за того, что приходила лишь раз в год, лицо матери всё еще казалось чужим.
— Мама.
После долгих раздумий Даён произнесла это вслух. Слово «мать» было для неё привычнее, но ей хотелось позвать её именно так — «мама». Уголки её губ едва заметно дрогнули. Оттого, что в ответ была тишина, это слово звучало странно. Что бы ответила ей родная мать?
Сказала бы сухое «да»? Или ласково ответила бы «ау»? А может, она сказала бы то, что Даён так хотела услышать: «Да, доченька»?
— Нужно было прожить подольше. Тогда бы в памяти осталось хоть что-то, чтобы я могла себе это представить...
Это была фотография её родной матери, но она казалась такой же чужой, как любая женщина, встреченная на улице. Даён закусила губу. В такие дни всегда было тяжело. Эмоции выходили из-под контроля. Старые раны вскрывались, а в груди бушевал вихрь из необъяснимой тоски и боли. Обида на мать, которая ушла так рано, и горькие воспоминания прошлого ранили её.
С трудом подавив рыдания, Даён низко склонила голову. Закрыв глаза, она выровняла дыхание и снова посмотрела на плиту.
— Я приду в следующем году. Живите спокойно до тех пор. И не ждите меня слишком сильно.
Снова поклонившись, Даён долго не могла поднять головы. Сколько бы она ни говорила, сколько бы ни здоровалась, ей никогда не ответят. Она думала, что здесь ей будет менее одиноко, но и тут её любовь оставалась безответной.
Когда Даён вышла из автобуса, она была вымотана до предела. Путь был неблизким, но попытки сдержать слезы выжали из неё все силы. Не в силах больше терпеть усталость, Даён поймала такси. Увидев здание жилого комплекса, она почувствовала облегчение от того, что добралась, но вместе с тем накатила тупая боль.
Зачем она вернулась в этот дом, пропитанный воспоминаниями о прошлом?
Раскаяние пришло слишком поздно, теперь уже ничего не изменить. Оставалось только копить деньги, чтобы съехать до возвращения родителей из-за границы. Поднявшись на лифте на седьмой этаж, Даён начала вводить пароль, но замерла. 19 декабря. День, когда Дахён и мачеха стали её семьей. Когда-то это был радостный праздник, но теперь он был ей противен. Обычно она не плакала даже над грустными фильмами, но сейчас нервы были так обнажены, что любая мелочь вызывала слезы. В такие моменты оставалось только скорее помыться и лечь спать.
Даён рассеянно ввела код. Замок щелкнул, она открыла дверь и, войдя внутрь, замерла, увидев обувь в прихожей.
— Вернулись?
Даён подняла голову и увидела Соджуна, стоящего посреди гостиной. Видимо, он тоже только что пришел и сейчас разматывал шарф. На нем был белый свитер и черные джинсы. Эта одежда подчеркивала его стройное и в то же время мягкое телосложение. Но взгляд Даён был прикован не к его фигуре, а к улыбке на лице.
То, что кто-то улыбался ей, странным образом успокаивало. И в то же время ей было горько от того, что она ищет утешения в чужой улыбке. Сдавленным голосом Даён бессильно кивнула и отвела взгляд.
В тот же миг Соджун склонил голову набок. Улыбка мгновенно исчезла с его лица.
— Если я спрошу «что-то случилось?», вы ведь ответите «нет»?
От его слов Даён слабо улыбнулась. Похоже, сегодня ей особенно не хватало тепла. Его улыбка и слова, хоть и были непривычными и пугающими, согревали её до самых кончиков пальцев. Даён перевела дух и посмотрела на него.
— Я просто устала. Пойду отдыхать.
Даён пошла по коридору и уже взялась за ручку двери своей комнаты. В тот момент, когда на двери появилась длинная тень мужчины, Соджун перехватил её руку. Даён, всё еще сжимавшая дверную ручку, вздрогнула.
Почему именно сейчас?
Обновлено: 08.04.2026