Чунгю, больше не раздумывая, взвалил Ёнду на спину. Стоило ему подхватить её, как он ещё отчётливее ощутил холод её тела и задеревенелость конечностей. Дышать стало трудно, словно чья-то рука проникла в его грудь и крепко сжала сердце.
— Чёртова «Вне зоны доступа»…
Ему нужно было немедленно позвонить в службу спасения. Реклама, твердившая, что связь ловит в любой точке страны, оказалась наглым враньём. Он сетовал про себя, но изменить ничего не мог. С Ёнду на спине Чунгю принялся блуждать по Кукольному дому в поисках двери, через которую вошёл.
Но происходило нечто странное. Он думал, что выйдет так же быстро, как и зашёл, но даже обойдя небольшое здание трижды, так и не увидел выхода. Роскошная мебель и колышущиеся платья, то и дело загораживавшие обзор, доводили его до исступления.
Пот, выступивший на лбу Чунгю, стекал по подбородку и капал на пол. Напряжение и возбуждение, которые поначалу, словно наркотик, придавали его телу сил, постепенно угасали. Вес Ёнду, казавшийся поначалу лёгким, как лист бумаги, теперь тяготил его, словно мешок риса. Тревога подгоняла Чунгю. Нужно было как можно скорее достать её отсюда и отвезти в больницу.
— Хек… хек…
В пугающе тихом пространстве даже тяжёлое дыхание Чунгю возвращалось к нему эхом. Он точно помнил, что везде ярко горел свет, но перед глазами то темнело, то снова светлело. Он бил себя по щекам, стараясь сохранить ускользающее зрение, но это помогало лишь на мгновение.
«Эти чёртовы куклы будто насмехаются надо мной… Я что, свихнулся? Приди в себя, Ли Чунгю. Приди в…»
Чунгю рухнул на пол. Кукольный дом погрузился в безмолвие, нарушаемое лишь гулом работающего кондиционера. Но вскоре тишина была нарушена. Ёнду, соскользнувшая со спины Чунгю и лежавшая на полу, издала стон.
— У-у… ы…
Словно немой, впервые обретший голос, Ёнду издавала неловкие звуки. Когда она затихла, её одеревеневшие пальцы начали едва заметно шевелиться. С каждой секундой движения становились всё увереннее. Запястья, локти, плечи. Затем зашевелились ноги. Наконец, уперевшись ладонями в пол, она приподняла верхнюю часть туловища и села, выпрямив спину.
Она несколько раз пыталась подняться, но каждый раз скользила и падала. Оставив попытки встать, Ёнду просто сидела неподвижно. Её взгляд был прикован к лежащему на полу Чунгю, хотя глаза смотрели расфокусированно и пусто.
— …Ы-ы.
Чунгю пришёл в себя спустя, как ему показалось, долгое время. Горло пересохло и саднило, конечности были ватными. Протирая воспалённые глаза, он заставил себя подняться и увидел перед собой знакомое лицо. Это мгновенно привело его в чувство.
— Кан Ёнду! Ты очнулась? Ты в порядке?
— …А.
— Ты ещё не в себе. Взгляд блуждает. Что же с тобой произошло…
Несмотря на сокрушения Чунгю, Ёнду никак не реагировала. Лишь чуть более естественно, чем прежде, она склонила голову набок. Вместо ответа она указала на себя и спросила:
— Кан Ёнду…?
— Да, Кан Ёнду. Ты чего это, не к месту, милашку из себя строишь? Знаешь, как я перепугался, когда ты внезапно пропала? Еле нашёл тебя, а ты в таком виде. Даже злиться на тебя не получается.
Её лицо с растерянно хлопающими глазами было настолько милым, что он невольно, как когда-то раньше, погладил её по голове. Он ласкал её, словно щенка, и без того растрёпанные волосы окончательно спутались, превратившись в воронье гнездо. Чунгю, спохватившись, неловко опустил руку.
— Ой, прости.
Но произошло нечто странное. Обычно Ёнду вскипела бы от ярости, крича, что за длинными волосами не так-то просто ухаживать и нечего к ним прикасаться, но сейчас она лишь молчала. Более того, она сама накрыла ладонью макушку, словно проверяя, осталось ли там тепло. Чунгю, никогда не помышлявший увидеть подобное поведение от «стальной» Кан Ёнду, в изумлении разинул рот.
— У тебя что, амнезия какая-то…?
— Амнезия?
— Эй, Кан Ёнду! Не шути так!
— Не шути так.
— …Боже мой. Она же совсем… как ребёнок.
Чунгю был атеистом. Но в этот момент он всерьёз захотел, чтобы Бог существовал. Ведь только тогда он смог бы найти Его и спросить, что же случилось с этой девчонкой, раз она сидит перед ним в таком невообразимом состоянии. Неужели прожитые годы исчезают вместе с памятью? Почему она стала такой?
Маг, Шут, Жрец, Влюблённые, Смерть, Солнце… Ярко раскрашенные карты Таро то раскрывались веером, то складывались под бледным лунным светом. Солдаты, никогда в жизни не видевшие карт Таро, были полностью очарованы фокусами, которые демонстрировал Шут.
— О, так по ним правда можно гадать?
— Конечно. Я ведь уже предсказал вам денежную удачу. Что ещё вас интересует? Любовь? Повышение по службе?
— Тогда повышение!
— Эй, малый, моя очередь. Послушай, цыган, посмотри мне на любовь.
— Какая тебе любовь? У тебя же есть… неужели Джесси тебя уже бросила? Снова? Ну ты и растяпа.
— Заткнись. Не бросила, я сам от неё ушёл. Мне такая ветреная девка и даром не нужна.
Пока солдаты препирались между собой, Шут украдкой взглянул на ночное небо, прикидывая время.
На мгновение он заволновался, удалось ли Ёнду благополучно раскопать могилу, но тут же усмехнулся. При таком густом тумане, да ещё и когда он с самого вечера удерживает здесь солдат, она просто не могла провалиться.
Шут продолжал гадание до самого рассвета. Солдаты, одурманенные его красноречием и ловкостью рук, слишком поздно заметили, что рассвело, и в спешке разбежались по своим постам. Дисциплина в этом тихом поместье на окраине королевства была прискорбно слабой. По сути, это были крестьяне, взявшие в руки мечи и копья лишь из-за трудовой повинности перед лордом.
С восходом солнца туман, окутывавший особняк всю ночь, мгновенно рассеялся. Шут, избегая лишних глаз, неспешно удалился. Он был словно призрак во плоти: никто из людей, спешивших ранним утром на работу, не обратил на него внимания.
Табор цыган, у которых приютился Шут, стоял на самой окраине деревни. Мудрый старейшина, хоть и относился к Шуту с явным неодобрением, выделил ему палатку и еду, произнеся странную фразу: «Тот, кто не пускает корни в землю — наш друг».
— Хм-хм-м~
Напевая под нос весёлую мелодию, Шут бодро вышагивал, как вдруг резко замер. В этот момент он пересекал поле, по которому уже разливалась весна. Тёплое весеннее солнце ласкало его плечи, а нежные ростки щекотали лодыжки.
Однако внезапно нахлынувший озноб был настолько сильным, что Шут на мгновение усомнился, не стоит ли он посреди зимней пустоши. Когда он, весь дрожа, вернулся в табор, цыгане проводили его недоумёнными взглядами.
— Странно. Что-то… что-то не так.
Несмотря на то, что он прошёл долгий путь, холод не исчезал. Шут поспешно нырнул в свою палатку. Он принялся рыться в скудных пожитках и вскоре вытащил то, что искал. Это была пара ослепительно сияющих хрустальных башмачков. Вот только один из них был покрыт мелкими трещинами, словно мог разбиться в любую секунду. Лицо Шута стало белым как полотно.
— Проклятье. Что с ними вдруг случилось?
Эти хрустальные башмачки были вещью, которую ему дала ведьма Нинис. Вручая их, Нинис предупредила: эти туфли позволят даже такому бездарю, как Шут, творить магию, поэтому он должен беречь их как зеницу ока. Шут был так спокоен, когда Ёнду твердила про хрустальные туфельки, именно потому, что у него был этот козырь в рукаве.
— Ох, я пропал…
Шут впал в глубокое уныние. Глядя на его поникшие плечи, цыгане зашептались между собой. «Что это с ним?» — «Не знаю. Надо же, и он бывает грустным». — «А, ну вы же знаете ту деревенскую девушку, с которой он встречается. Наверное, у них не заладилось?» — «О, похоже на правду». Шут, уткнувшийся лицом в колени, не выдержал и вскинул голову.
— Мы не встречаемся!
— Ха-ха-ха! Глядите, как засмущался!
Слухи о том, что Ёнду и Шут — любовники, уже разошлись повсюду, и дело было даже не в длинном языке Суаны. Впрочем, они так демонстративно ушли с людской площади и так часто виделись, что слухи были неизбежны. Самым лучшим способом прекратить сплетни было бы притвориться незнакомцами и больше не встречаться, но для Ёнду и Шута это было невозможно. Им нужно было обсудить слишком много дел.
Ашерад, когда узнала о существовании Шута, скривилась, ворча, не придётся ли ей теперь ещё и с цыганами дело иметь. Однако вскоре ей пришлось признать, что нет более эффективного способа незаметно рассылать сообщения повсюду, чем через цыган.
— Из всех мужчин ты выбрала именно цыгана.
Вдобавок ей приходилось выслушивать нравоучения, которые она не могла опровергнуть, хотя те и не были правдой. Ёнду, страдая от невозможности раскрыть истину, иногда совершала странные поступки, вроде того чтобы биться головой о стену, но Маго, видя это, лишь подливала масла в огонь, советуя не так явно выставлять напоказ свои чувства.
Тем временем Ашерад на наследство матери, извлечённое из могилы, приобрела всё необходимое для бала. Торговцы, которые раньше сновали в Особняк графа ради двух старших сестёр, словно крысы в кладовую, теперь хранили молчание, получив от Ашерад золотые монеты. Подготовка к балу шла в строжайшем секрете.
Однако до того самого дня, когда Графиня и две сестры уехали в Королевский дворец, Ашерад так и не смогла раздобыть одну вещь. Ей не удалось найти карету, кучера и лошадей. Всё потому, что Графиня заранее позаботилась о том, чтобы Ашерад нигде не смогла нанять экипаж.
Это было ожидаемо, но от досады к горлу подступала горечь. Оставалось только стиснуть зубы и пообещать себе: «Мы ещё посмотрим». Вид Ашерад, молча дрожащей от ярости у окна, был настолько пугающим, что мог бы явиться в кошмаре.
— Маго. Я снова это осознала. Мне не стоит даже думать о том, чтобы перечить госпоже, лучше просто пасть ниц и ползать перед ней.
— Ты хоть знаешь, какой раз ты это говоришь?
— Ну… пятый?
— Только при мне ты сказала это больше десяти раз. Но как же быть нашей госпоже без кареты? Она потратила столько золотых монет на платье и украшения… Сначала прислать приглашение на бал во дворец, а потом так подло лишить возможности достать карету — это просто бесчеловечно. Хоть бы их экипаж в яму провалился.
Слушая ворчание Маго, Ёнду вспомнила о мешочке, который дал ей Шут. Этот предмет он вручил ей, тяжело вздыхая из-за того, что так и не смог достать карету. Он сказал что-то вроде: «Если уж собралась играть роль Феи-крёстной, делай это как следует». Теперь понятно, почему он не беспокоился о хрустальных башмачках. Губы Ёнду расплылись в ухмылке. Она знала, что ситуация вовсе не весёлая, но настроение само собой поползло вверх.
— Послушай, Маго.
— Что?
— Сегодня ночью незаметно выведи госпожу в задний сад. Я покажу вам нечто потрясающее. Ах да, и пусть она наденет платье и все украшения.
Маго пристально посмотрела на Ёнду загадочным взглядом. Но вскоре она улыбнулась и пообещала сделать так, как сказано. Ёнду, предвкушая свою роль Феи-крёстной, не заметила странности в улыбке Маго.
Той ночью Ашерад с помощью Маго тайно вышла в задний сад. Она была в полном облачении: в платье и драгоценностях, как и велела Ёнду. Ашерад была крайне раздражена — ей казалось, что подол её тщательно подобранного нежно-голубого платья вот-вот испачкается в траве. Тем временем Ёнду осматривала с трудом добытые тыкву и крыс.
Тыква была блестящей и гладкой, а крысы выглядели крепкими и здоровыми. Ашерад, узнав их по лоснящейся чёрной шерсти и длинным красным хвостам, побледнела. Сколько бы она на них ни смотрела, к этим крысам невозможно было привыкнуть.
— Грин, раз уж ты так настойчиво просила меня выйти в таком виде, у тебя должна быть веская причина, не так ли?
— Конечно. Знаете что, госпожа? Я и сама узнала об этом только вчера, но, оказывается, у вас есть Фея-крёстная!
Ашерад вскинула брови. Её лицо выражало вопрос: «Она что, с ума сошла?». Ёнду хотела было ещё что-нибудь съязвить, но передумала. Если она будет тянуть и дальше, то рискует получить нагоняй.
«Девчонке всего восемнадцать, а в ней ни капли детской веры в чудеса».
Ёнду, забыв, что ей самой тоже восемнадцать, надула губы и достала из-за пазухи маленький мешочек. Стоило ей открыть его, как воздух наполнился ароматом настолько сильным и сладким, что закружилась голова. Из мешочка на спелую жёлтую тыкву посыпалась сверкающая пудра. Притихшие было крысы, внезапно припорошенные порошком, испуганно забились. И тогда началось преображение.
— О боже, быть не может…!
Маго, забыв о своём положении служанки, не сдержала возгласа восхищения. Ашерад тоже застыла, лишившись дара речи.
Обновлено: 20.02.2026