Его рука метнулась вперёд с быстротой змеи.
Он схватил её за запястье, там, где тонкая кожа была ледяной от холода коридора. Его хватка была как стальной капкан. Болезненная. Бескомпромиссная.
— Не смейте, — прорычал он. Голос был низким, гортанным, в нём не осталось и следа от привычной тягучей язвительности. Это был голос мужчины на грани. — Никогда. Больше. Не смейте. Играть со мной.
Ева не пыталась вырваться. Она смотрела на его пальцы, сжимающие её руку. А потом медленно подняла взгляд на его лицо. В её глазах не было страха. Только тёмный, победный блеск.
«Наконец-то, — подумала она. — Реакция. Настоящая».
— А если я не хочу переставать? — прошептала она. — Если мне нравится эта игра, Северус? Если мне нравится смотреть, как вы… теряете контроль?
Это было последней каплей.
Он дёрнул её на себя. Резко. Грубо.
Вторую руку он закинул ей за спину, властно прижимая к своему телу. Теперь она была в ловушке. Её мягкая грудь, прикрытая лишь тонким шёлком, вжалась в его жёсткую, как доска, грудную клетку.
Он ожидал увидеть в её глазах страх. Шорох паники. Хотя бы удивление.
Он не увидел ничего. Только вызов. И ещё что-то. Ожидание.
— Вы думаете, это игра? — прошипел он ей в губы. — Вы думаете, вы можете прийти в мой мир, в мой дом, и делать всё, что вам вздумается? Вы не знаете, с кем связались. Вы не знаете, что я могу с вами сделать.
— Так покажите, — выдохнула она ему в ответ. — Хватит угроз, профессор. Покажите. На что вы способны на самом деле?
И он показал.
Он замолчал, потому что слова кончились. Остались только инстинкты. Ярость. Унижение. И это проклятое, сводящее с ума желание, которое он больше не мог и не хотел сдерживать.
Он впился в её губы.
Это не был поцелуй из романтических фильмов. Он не был нежным или страстным.
Он был наказанием. Атакой. Попыткой стереть её наглую улыбку, подчинить, сломить. Его губы были холодными, жёсткими, требовательными. Он целовал её с яростью человека, который одновременно ненавидит и отчаянно хочет.
Ева на мгновение замерла от неожиданности. Такого она не предвидела. Не такой реакции. Она ожидала крика, угрозы, может быть, даже магического удара. Но не этого. Не такого откровенного, животного проявления отчаяния.
А потом она ответила.
Она не стала бороться. Не стала отталкивать. Она сделала то, что умела лучше всего. Она сдалась, но её капитуляция была оружием.
Её тело, напряжённое до этого, расслабилось в его объятиях. Она ответила на его грубый, карающий поцелуй — мягко, податливо, но в то же время уверенно. Она приоткрыла губы, встречая его ярость не сопротивлением, а принятием. Её свободная рука медленно поднялась и легла ему на затылок, пальцы зарылись в его сальные, но на удивление мягкие волосы.
Для него это было как удар молнии.
Он ожидал борьбы. Он хотел борьбы. Он хотел, чтобы она царапалась, вырывалась, чтобы он мог доказать свою силу.
А она… она обезоружила его снова. Своей покорностью.
Его ярость, не встретив сопротивления, захлебнулась. Поцелуй из наказания превратился в нечто иное. В диалог. В отчаянную, безмолвную исповедь. Он больше не наказывал. Он… просил. Требовал. Умолял. Сам не зная о чём.
Он оторвался от её губ такОн оторвался от её губ так же внезапно, как и набросился.
Они стояли в пустом, холодном коридоре, тяжело дыша. Воздух между ними, казалось, плавился.
Его лицо было в нескольких дюймах от её. Он смотрел на её губы — чуть припухшие, влажные от его поцелуя. Потом поднял взгляд на её глаза. Он ожидал увидеть триумф, насмешку, удовлетворение от победы.
Он увидел отражение своего собственного шторма. В её чуть расширенных зрачках плескалось удивление, азарт и что-то ещё, тёмное и глубокое, что он не мог расшифровать. Она не выглядела победительницей. Она выглядела как человек, который только что прыгнул со скалы и обнаружил, что умеет летать.
Его руки всё ещё сжимали её. Одна — на запястье, другая — на талии. Он осознал это и с отвращением, как будто коснулся чего-то грязного, разжал пальцы. Отступил на шаг.
Дистанция. Ему нужна была дистанция.
— Это… — начал он, его голос был хриплым, неузнаваемым. Он хотел сказать «ошибка». Хотел сказать «больше никогда». Хотел изрыгнуть проклятие.
Но он не сказал ничего. Потому что любое слово сейчас прозвучало бы жалко.
Ева медленно, кончиком языка, провела по своим губам. Движение было инстинктивным, но для него оно стало новой пыткой. Она пробовала его на вкус.
— Яд и пепел, — тихо сказала она, больше для себя, чем для него. — Я так и думала.
Он не понял.
— Что?
— Вкус, — пояснила она, её голос был спокоен, почти аналитичен. Она уже оправилась от шока. Она уже снова была в роли. В роли исследователя. — На ваших губах. Вкус всех зелий, что вы варите. И чего-то ещё… горького. Старого. Как пепел от давно сгоревшего письма.
Она снова его препарировала. Она только что попробовала на вкус его душу и теперь выносила вердикт.
Эта фраза ударила по нему сильнее, чем пощёчина. Он всю жизнь прятал своё прошлое, свою боль, свой пепел. А она… она почувствовала его в одном-единственном, яростном поцелуе.
Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Не от отвращения к ней. От отвращения к себе. К своей слабости. К тому, что он позволил ей подойти так близко.
Он должен был уйти. Немедленно. Бежать. Спрятаться в своей лаборатории, в своей ненависти.
Но он не мог. Его ноги будто вросли в каменный пол. Он был прикован к этому месту. К ней. Её присутствием.
Он проиграл не тогда, когда она поймала его в ловушку в коридоре. Не тогда, когда она раздела его на части перед всем классом.
Он проиграл сейчас. Окончательно и бесповоротно.
Потому что он хотел ещё.
Он смотрел на неё, и в его голове билась одна-единственная, унизительная, отчаянная мысль. Он хотел поцеловать её снова. Но на этот раз — не для того, чтобы наказать. А для того, чтобы понять. Чтобы снова почувствовать этот вкус. Чтобы убедиться, что ему не показалось.
И она знала.
Она видела это в его глазах. Она читала это в напряжённой линии его плеч.
Она сделала крошечный, едва заметный шаг к нему.
И в этот момент спасительный, разрушительный хаос ворвался в их замкнутый мир.
— Ага! Попались, голубчики!
Из-за угла, шаркая ногами и держа в руке тускло светящийся фонарь, вышел Аргус Филч. За ним семенила миссис Норрис.
— Я так и знал, что тут кто-то шастает после отбоя! — скрипучим голосом провозгласил он. — Нарушаем правила, да? И кто же это у нас…
Свет фонаря упал на их лица.
Филч замер. Его рот открылся, но не издал ни звука.
Он увидел их. Профессора Снегга и новую профессоршу. Стоящих слишком близко друг к другу в тёмном коридоре. С растрёпанными (как ему показалось) волосами. С раскрасневшимися (как ему показалось) губами.
Картина была… недвусмысленной.
Обновлено: 22.01.2026