Цитадель лежала в руинах.
И дело было не в пожаре, не в войне, не в чуме, и даже не в великой магической катастрофе. Причина была куда хуже.
Боги сочли нужным ниспослать сюда свои благословения.
А у богов, как оказалось, весьма извращенное чувство юмора.
Началось все достаточно невинно — несколько сбитых с толку новициев наткнулись в библиотеке на помет котят; их крохотный писк эхом разносился по древним камням. Небольшая странность, не более.
Затем в окно врезался раненый сокол, кровью запачкав свитки.
А потом в Зал Ста Очагов ввалилась стая тюленей, которые ревели так громко, что Архимейстер Веллион пригрозил утопиться в Медовой.
После этого где-то в глубинах хранилищ один новиций — бедная, ни о чем не подозревающая душа — отдернул изъеденный молью гобелен и обнаружил там взрослого тура, который стоял и молчаливо смотрел на него.
После этого всякий разум рухнул.
Слон — настоящий, будь он проклят, слон — пронесся через внутренний двор, разбивая книжные шкафы и заставляя перепуганных новициев, визжа, карабкаться друг на друга.
Залы содрогнулись, когда пара огромных белых быков ворвалась в парадный вход; их дыхание клубилось в холодном утреннем воздухе, а рога поблескивали при свете свечей.
Банда обезьян захватила крыло алхимии; одна из них с наслаждением жевала редкий валирийский свиток, пока аколит рыдал, закрыв лицо руками.
Дюжина медовых пчел размером с воробья построила улей на столе, за которым заседал Конклав, и теперь Архимейстеры могли общаться только паническим шепотом, опасаясь, что рой обрушится на них в праведной ярости.
А в Септе Цитадели перед алтарем сидела огромная черепаха — старая, кожистая и ужасно мудрая, — словно ожидая, что ей будут молиться.
Но самое ужасное — совершенно ужасное — заключалось в том, что никто не знал, откуда вообще брались эти животные.
Некоторые звери, потрепанные и запыхавшиеся, вваливались в ворота, словно только что преодолели тысячу миль, чтобы добраться сюда.
Другие просто появлялись, словно насмехаясь над причинно-следственными связями.
Один аколит открыл книгу по геральдике Вестероса и обнаружил в корешке свернувшуюся спящую соню.
Другой снял с полки фолиант, и оттуда, возмущенно шипя, вывалилась гадюка. Аколит, которого звали Аллерас, с ней даже _сроднился_.
В подвалах Архимейстер Бенедикт открыл старый заржавевший сундук, и там, поверх стопки пожелтевших свитков, обнаружилась утка, громко крякающая в полном ужасе.
А в Зале Сенешаля один нервный мейстер откашлялся, поднял крышку старого котла и увидел очень маленького и очень сбитого с толку пони, который уставился на него снизу вверх.
─ Это... этого вчера здесь не было, ─ прошептал мейстер дрожащим голосом.
Пони согласно заржал.
Каждый раз, заворачивая за угол, они натыкались на очередное ревущее, гогочущее или мычащее создание.
Новиции бегали по коридорам с хорьками, цепляющимися за их мантии, с белками, отскакивающими от их голов; а группа из пяти послушников была заперта в Голубятне часами, слишком напуганная, чтобы выйти, потому что в коридоре стоял огромный лось, пялившийся на дверь, как особенно настойчивый сборщик налогов.
Великие Архимейстеры — люди разума, люди науки, люди, которые всю свою жизнь презрительно относились к божественному вмешательству, — теперь забаррикадировались в своих покоях, слишком боясь выйти, чтобы не быть «одаренными» животным, предназначенным лично для них.
Архимейстер Эброуз, потративший всю свою карьеру на отрицание существования сверхъестественного, заперся в лазарете после того, как по коридорам за ним стал следовать страус, глядя на него с выражением, которое можно было описать лишь как божественное осуждение.
Архимейстера Райама, прославленного историка, видели несущимся во весь опор по западному коридору, крича "ТОЛЬКО НЕ ГИППОПОТАМ! ТОЛЬКО НЕ ГИППОПОТАМ!", пока огромное животное тяжело переваливалось следом.
Новиции перестали носить обувь, потому что каждая оставленная без присмотра пара таинственным образом заполнялась мелкими животными за ночь.
А посреди всего этого Мейстер Теомор, с потухшими глазами и мертвым голосом, сидел, прислонившись к колонне, и держал в руках ежа.
─ Я вообще-то никогда не хотел быть мейстером, ─ пробормотал он. ─ Я хотел быть пекарем.
Ежик сочувственно пискнул.
Хуже всего были даже не сами существа.
Хуже всего было то, что появлялись и вещи, которые не были животными.
Кузни, брошенные в ужасе, сами собой ковали новые мечи, и каждое лезвие слабо светилось, будто выковано призрачными руками.
В старейших архивах был обнаружен запечатанный, забытый зал — а что внутри? Идеальная, нетронутая реплика самой Цитадели, но достаточно крошечная, чтобы уместиться в ладони.
Один аколит отложил перо, повернулся, чтобы взять пергамент, а когда обернулся? Пера не было. Вместо него лежал маленький золотой ключ.
Никто не знал, что он отпирает.
Никто и не хотел это выяснять.
К концу третьего дня всякая видимость академической деятельности исчезла.
Мейстеры — ученые мужи Вестероса, столпы знания и мудрости — спасались бегством, карабкаясь на столы и выкрикивая молитвы богам, в которых они даже не верили, пока очередное божественное чудовище выскакивало из какого-нибудь темного закутка.
Где-то, за разрушенными воротами Цитадели, простолюдины Староместа стояли в тихом ужасе, наблюдая, как зебра скачет по крышам, как стая золотых ястребов кружит в небе, как бизон сбивает с ног целую статую какого-то давно умершего архимейстера.
Где-то посреди этого безумия закричал павлин.
Боги высказались.
И от своих слов они не отступятся.
Обновлено: 23.01.2026