Лицом к восходящему солнцу И Чаншин медленно принял стойку. Одно движение плавно перетекало в другое, образуя непрерывную вязь техники. Духовная Энергия Неба и Земли неустанно вливалась в его тело, омывая и закаляя каждую пядь, отчего мощь и плотность мышц неуклонно росли.
В какой-то миг тело И Чаншина содрогнулось. Духовная Энергия Неба и Земли стремительным потоком хлынула внутрь, бушуя в жилах. Его физическая сила начала расти рывками.
И Чаншин наконец пробился на стадию великого успеха в Закалке Плоти.
— Фу-ух! — Лишь спустя долгое время он выдохнул струю мутной энергии и медленно закончил упражнение.
С силой сжав кулаки, он почувствовал, что теперь одной рукой может поднять не меньше четырехсот цзиней.
Вскоре в ворота вошли Ван Тешань и маленькая Я-я, она же Ван Кэсинь.
— Дедушка И! — едва переступив порог, громко закричала Я-я и, перебирая короткими ножками, бросилась прямо в объятия И Чаншина.
— Ох, Я-я… — И Чаншин подхватил ее и крутанул в воздухе, отчего девочка залилась звонким смехом.
Глядя на И Чаншина с ребенком на руках, Ван Тешань не мог сдержать чувств. Можно сказать, что каждое изменение в И Чаншине происходило на глазах у их семьи.
Раньше перед ними был сгорбленный, седой и изборожденный морщинами старик, которому одна дорога – в могилу. Но шаг за шагом морщины разглаживались, седина уходила, а согбенная спина вновь становилась прямой как стрела. Теперь перед ним стоял крепкий мужчина лет тридцати с небольшим.
Побаловавшись немного, И Чаншин опустил Я-я на землю и принялся наставлять обоих в практике Кулака Тайцзи.
Пока они упражнялись, в сознании И Чаншина возникли их образы, дополненные потоком сведений о каждой детали их движений. В сравнении с Ван Дачжу, их Тайцзи заметно отличался.
В силу возраста Кулак Тайцзи Ван Тешаня был более весомым и основательным. Он тяготел к обороне и укреплению здоровья, в нем чувствовалось слияние Инь и Ян, непоколебимость горы и бесконечная текучесть времени.
Я-я же, напротив, двигалась легко и живо. Впрочем, девочка не слишком усердствовала в занятиях. Она тренировалась скорее из любопытства и детского азарта. Если бы упражнения не дарили ей ощущение приятной бодрости, она бы давно все забросила.
Но даже при этом она занималась всего пару раз в день. Ни И Чаншин, ни Ван Тешань не неволили ее. В конце концов, заставлять семилетнего ребенка чинно и прилежно практиковать Кулак Тайцзи было бы сущей мукой для нее.
Однако сведения, которые он получал от ее практики, были ничуть не скуднее, чем от Ван Тешаня, а порой и превосходили их. Дитя в семь лет обладает чистым сердцем и непосредственностью. В каждом ее движении было больше искренности. Практикуя, она часто повиновалась внезапным озарениям, инстинктивно подстраивая стойки под свое самочувствие и удобство.
Чаще всего эти изменения были бесполезными или вовсе ошибочными. Но порой в них проскальзывали крайне удачные и даже превосходные находки.
Благодаря этому Кулак Тайцзи И Чаншина, уже впитавший мощь и ярость Ван Дачжу, обогатился еще и несокрушимым спокойствием горы, а также легкостью и свободой духа. С обретением этих различных Намерений Кулака техника И Чаншина стала куда более утонченной и глубокой, а закалка тела – всесторонней.
Даже его сила, которая на том же уровне заметно уступала мощи Ван Дачжу, начала постепенно выравниваться и догонять показатели ученика.
Ощутив это, И Чаншин задумался. Если бы он мог обучать больше последователей, разве не восполнились бы его недостатки в силе и других аспектах? Тогда во всем он стал бы сильнейшим среди людей, а может, и превзошел бы их, став совершенным существом без единой слабости.
При этой мысли И Чаншину нестерпимо захотелось прямо сейчас начать проповедовать Дао всему миру, чтобы каждый житель поднебесной начал практиковать его Кулак Тайцзи. Однако путь нужно одолевать шаг за шагом, а пищу принимать по куску. Сначала нужно сделать так, чтобы вся деревня Сяован, а затем и весь уезд Ци приняли его учение.
Сделав глубокий вдох, И Чаншин задумчиво потер подбородок.
Закончив комплекс упражнений, Ван Тешань заметил его состояние и спросил:
— Чаншин, тебя что-то тревожит?
— Да вот, думаю, как бы мне набрать побольше учеников… — не таясь, ответил И Чаншин.
— Ха! Да ты об этом? — Ван Тешань мгновенно расслабился и, хлопнув себя по бедру, рассмеялся. — Это ты последние дни носа со двора не кажешь, весь в своих тренировках. Выйди ты хоть на день в деревню, у тебя бы и мысли такой не возникло.
— Вот как? — Удивился И Чаншин.
— Кхм! — Ван Тешань смутился на миг, но тут же с гордостью продолжил:
— Все из-за Чжу-цзы. С тех пор как он начал у тебя учиться, каждый его поход в горы приносит богатую добычу. И ведь он, как в деревню вернется, каждому встречному твердит: мол, это благодаря твоим урокам он так легко зверя бьет… Так что… Хе-хе, если бы ты не сидел взаперти, к тебе бы уже очередь из желающих поклониться учителю выстроилась. Но и так, думаю, не пройдет и пары дней, как к тебе постучат.
— А-а, вот оно что… — И Чаншин мгновенно все понял, и в голове его сложился план.
Наставив старика и девочку, он в этот раз не стал упражняться сам, а впервые покинул свой двор и отправился бродить по деревне Сяован.
Ряды неровных саманных хижин, разбитые дороги в тучах пыли, переплетающиеся улочки… Несмотря на близость зимы, по улицам носилось множество босоногих ребятишек, поднимая серые вихри пыли. То и дело слышались чьи-то окрики и ругань, на миг утихомиривающие шум, но вскоре гомон возобновлялся с прежней силой.
Полевые работы к зиме почти закончились, поэтому на обочинах дорог часто можно было встретить знакомых и незнакомых мужчин и стариков. Они провожали И Чаншина любопытными взглядами, в которых сквозило недоумение и капля настороженности.
Наконец на одном из поворотов старик лет пятидесяти с лишним с улыбкой окликнул его:
— Послушай, молодец, лицо твое мне вроде знакомо, но сам не припомню. Ты откуда будешь? Зачем пожаловал в нашу глухомань, в деревню Сяован?
И Чаншин на мгновение опешил, глядя на улыбчивого, но бдительного старика, а затем до него дошло. Он наконец понял, почему все так странно на него смотрят. Он-то думал, их удивляет его появление, а оказалось, его просто никто не узнает! Его принимали за чужака, оттого и следили с опаской за его прогулкой.
— Дядя Ли, это же я, Чаншин… Гоува́ я. Ну, теперь-то я зовусь И Чаншин.
Этого старика звали Ли Хэ. Он был одним из немногих в деревне, кто не носил фамилию Ван, и их семья всегда была в добрых отношениях с домом И.
— Гоува… Ты и правда Гоува? — Ли Хэ вытаращил глаза, оглядывая И Чаншина с ног до головы, и никак не мог поверить своим ушам. В его памяти И Чаншин был седым, морщинистым и дряхлым стариком. А этот – с черными блестящими волосами и гладкой кожей, какой же это старик? Вылитый молодец в самом соку.
— Ты… ты как же так переменился-то? — Вглядываясь в черты лица, Ли Хэ начал узнавать в нем прежнего И Чаншина, но поверить в такое все равно было трудно.
— Да вот, в боевых искусствах малых успехов добился, оттого и перемены такие… — с улыбкой пояснил И Чаншин.
— Какие же это «малые перемены»? Это ж небо и земля! Твое искусство, видать, и впрямь не из простых.
— Да так, ничего особенного…
Пока они беседовали, вокруг начали собираться прохожие. Узнав, кто перед ними, все впадали в изумление. Но уже в следующий миг в их глазах вспыхнул азарт.
— Дядюшка И, а можно мне у вас поучиться? — Наконец не выдержал кто-то.
Увидев воочию искусство, возвращающее молодость и дающее силу валить лесного зверя, никто – ни стар, ни млад – не мог остаться равнодушным.
— Ну… — начал было И Чаншин, но его перебили.
— Дядюшка И, я готов платить за науку!
— И я! Дядя И, я тоже хочу!
— Брат И…
— Дружище И…
— Старший брат И…
Со всех сторон на И Чаншина посыпались пылкие обращения. Глядя на эту толпу, он невольно криво усмехнулся. Знай он, что все будет так просто, не мучился бы сомнениями столько времени.
— Тише, друзья, успокойтесь, — он поднял руку, призывая к тишине. — Раз уж вы так высокого мнения обо мне, то я, как житель деревни Сяован, готов поделиться с вами своими знаниями.
— Хорошо!
— Вот спасибо, дядя И!
— Щедрая душа!
Толпа вновь взорвалась одобрительными выкриками.
#
Обновлено: 20.02.2026