Глава 16 — Глава XVI

За ним мягко захлопнулась массивная дверь, и тьма поглотила коридор. Хаширама туго свернул свиток и убрал его в рукав. Бату стоял рядом, восемь футов железа и клятвенной ярости. Астартес ничего не сказал. Он лишь раз опустил подбородок и свернул в левый проход, высекая искры боевыми сапогами из решетчатого настила. Хаширама двинулся направо. Воздух внутри титана имел вкус раскаленного металла и затхлого ладана. Он гудел от скрытых двигателей, ровная пульсация, давившая на кости, как прибой. Вдоль стен с перебоями горели багровые светильники. Между ними тянулись панели потускневшей латуни. Из металла выступали лица — мужчины и женщины, вплавленные по пояс в обшивку, с разинутыми в немом крике ртами, с веками, намертво спаянными. От них исходил слабый стонущий звук — помесь дыхания и механического шума, не поддающегося разделению. Хаширама поддерживал вокруг себя маскировочное гендзюцу. Мир вокруг искажался и расплывался, свет стекал с него, как вода со стекла. Он двигался бесшумно, с кунаем в одной руке и танто в другой. Он прошел мимо вентиляционной решетки, выдыхавшей зеленый пар. Туман шипел, касаясь латуни, вытравливая на ней ползущие светящиеся сигилы. В облаке повисли руны, похожие на сломанные позвонки, бесконечно кувыркавшиеся. Он проскользнул под ними, затаив дыхание, и почувствовал, как пар прожигает тонкие линии на его маскировочном покрытии, прежде чем рассеяться дальше. Впереди коридор раздваивался. Двое закутанных в робы фигур тащили ящик размером с гроб. Их тела были иссушены тленом, кожа разодрана крючьями, вшитыми в плечи и бедра. По плоти ползали варп-татуировки, словно живая тушь. Они бормотали литании шестерням и богам. Хаширама проскользнул между ними. Один тихий удар пронзил горло, следующий — основание черепа. Они сложились беззвучно. Он оттащил тела в щель между пучками труб и двинулся дальше. Слева зиял ствол шахты с лестницей. Вверх вырывался пар. Он полез. Ступени содрогались от отдаленной отдачи всякий раз, когда титан сдвигал свою чудовищную массу. Метров через тридцать он нашел сервисную палубу, забитую свисающими кабелями. У разобранной консоли на коленях стоял культист-стрелок, пальцы которого были сочленены медной проволокой. Хаширама шагнул через решетку и позволил кунаи коснуться обнаженного позвоночника сектанта, перерезав спинной мозг. Тело рухнуло вперед. Вспыхнули и погасли искры. Экранчики померкли. «Сработало ли это?» — мелькнула у Хаширамы мысль, прежде чем он двинулся дальше. Он работал отсек за отсеком, коридор за коридором. Вскрывал и опустошал коммутационные щиты. Перерезал оптические линии. Рубил силовые кабели. Каждая диверсия беззвучно отмечалась на карте в его голове. Свет мигал. Некоторые машины он не узнавал вовсе, например, странные ящики, набитые проводами и другими непонятными вещами, которые выглядели достаточно важными; он уничтожал и их тоже. Через иллюминатор из обсидианового стекла он мельком увидел внешнюю картину: грозовые тучи, подернутые синевой, траншейные линии, вспыхивающие дульными вспышками, далекие титаны, бредущие сквозь завесы пыли. Или спотыкающиеся о корни леса, который он вырастил с помощью чакры и погрузил в сон вместе со всеми остальными титанами, павшими жертвой чакрового усыпления. Орудийная башня на плече титана изрыгала в темноту копья плазмы, каждый выстрел отбивал барабанную дробь у него под ногами. Он запомнил ритм огня башни на потом. Иные врата открывали виды, в которых человеческое давно извратилось до неузнаваемости. В одной из каморок раздувшийся от скверны жрец, чье тело намертво срослось с опорой из кости и окиси, выкрикивал в искажающий голос рупор навязчивые гимны — лживый нектар славы для прожорливого титана. Хаширама миновал его, оставив с безмолвным рвом вместо живота. В другой — нечто вроде машины-провидицы парило на паучьих конечностях, издавая хрустальный, пронзительный хохот. Сталь куная скользнула между вокс-решеткой и челюстью. Смех захлебнулся в бульканье, тело исторгло струйку масла и замерло. Один проход преграждало святилище — простая ниша, вырезанная в корпусе, но кишащая гниением. Оплывшие свечи сочились воском, который полз вниз по склону, собираясь в искривленные человеческие формы, тянувшиеся к нему восковыми руками. Он отступил на шаг, метнул три куная с начертанными нуллифицирующими печатями. Свет поглотил воск. Рухнувшие руки обратились в дым. За святилищем зиял, словно рана, грузовой отсек. Ажурные ярусы трапов нависали друг над другом, сервиторы тащили поддоны с частями органов к пасти скрежещущих шестерен. Шестерни пели — железную похоронную песнь — перемалывая плоть в мякоть, что стекала прочь по стеклянным трубам. Гидравлическая жидкость окрашивала месиво в багряный цвет. Хаширама скользнул по верхнему поручню, просунул взрывную печать между силовыми муфтами и исчез, не оставив и ряби. *** Бату углублялся во чрево титана, двигаясь вдоль его главной артерии. Палуба гудела и прогибалась под тяжестью его шагов, а магнитно-запертые люки отлетали в сторону от ударов закованных в броню кулаков. Сервиторы в своих стойках судорожно вздрагивали при его приближении, лишь на мгновение встретив безжалостный взгляд шлема, прежде чем их схемы гасли от удара эфесом. Он шел через мосты, нависающие над пеклом реакторных шахт, где желтый свет шлака отбрасывал причудливые тени. Внутри него, неумолимо и точно, работала память, сверяющая реальность с чертежами из архивов библиотеки Легиона: здесь, под ногами, текли жилы охладителей, там, в бетонных капсулах, дремали пустотные щиты, а впереди, за несокрушимыми слоями адамантита, пульсировало сердце всей этой адской конструкции. Пар клубился вокруг него живыми, шевелящимися знамёнами. Сквозь эту пелену линзы шлема выхватывали силуэты врагов, обводя их тревожным алым ореолом. На другом конце моста, над пропастью с шипящим хладагентом, уже выстроилась шеренга фанатиков. Автоматы были прижаты к плечам. Ответом Бату стал стремительный рывок вперёд. Его болтер выплёвывал тяжёлые очереди — снаряды вгрызались в доспехи и разрывали тела изнутри, оставляя после себя лишь кровавые облака пара и дыма. Отскочившая от его наплечника граната покатилась под ноги. Не сбавляя хода, астартес пнул её в гущу врагов. Взрывная волна вырвала из под ног сектантов целый сигмент моста, но он был уже в воздухе, перемахивая через образовавшуюся бездну. Его приземление среди уцелевших было подобно падению метеорита. Первый удар меча рассек боевика надвое, от ключицы до таза. Второй, широкий и размашистый, одним движением снёс головы двоим. Впереди со скрежетом отъехала дверь — шипение гидравлики заглушил грохот реакторов. Из проема выполз саркофаг, сросшийся с демонической бронёй, с когтями, с которых капал расплав. Он ревел голосом легионера, загнанного в клетку и сведенного с ума нескончаемой песней войны. Бату убрал пистолет в кобуру. Астартес встретил машинного зверя. Сталь зазвенела. Чудовище обрушило удар; Бату увернулся, вбил трещину в нагрудник, вгрызся силовым ножом, вырвал пучки проводов. Чудовище пошатнулось. Бату поймал коготь на своем наплечнике, отвёл его в сторону и всадил свой клинок в забрало саркофага. Искры вырвались наружу вместе с пойманным в ловушку воплем. Звероподобное исчадие обмякло. Бату сбросил его с моста, наблюдая, как оно кубарем летит в тень, роняя искры, словно угасающие звезды. Он двинулся вперед. Там, где хребет сужался, порхали серво-херувимы — бескостные младенцы, припаянные к латунным крыльям, — каждый прижимал к себе бомбу. Они хихикали статикой. Бату сделал один выстрел. Снаряд разорвался в их гуще. Конечности забрызгали потолок. Осколки застучали по его доспехам, оставив царапины на керамите. *** Хаширама скользил вниз по лифтовой шахте, оставляя над собой след из разматывающейся проволоки. Посередине пути трос натянулся и лопнул, перекушенный лопастями турбины. Не теряя ритма, шиноби обрезал её, камнем рухнул в пятнадцатиметровую темноту и приземлился, смягчив падение, рядом с приземистым сервисным трамвайчиком. За его рычагом бездвижно застыл пилот-сервитор с выпотрошенным черепом. Отшвырнув тело в сторону, Хаширама привёл вагонетку в движение и позволил ей нести себя вглубь, скользя по рельсам, словно по артерии в теле титана. Стены туннеля кое-где были из прозрачного кристалла. За ними виднелись блоки когитаторов, сложенные, как термитники. Миллионы зеленых огоньков мигали, ведя безмолвный спор. Варп-эхо пробегало рябью по стеклу, лица возникали и исчезали. Шепот формул постукивал о поверхность. Хаширама положил ладонь на стекло; формулы отпрянули, будто от ожога. Он начертил спиральную печать. Свет внутри стал гаснуть секция за секцией, пока весь блок не умер. Трамвай остановился перед люком, облепленным дышащими трубками. Каждая трубка заканчивалась ртом с зашитыми губами, из вентилей выдыхался коричный дым. Он проскользнул между ними и оказался в камере с нулевой гравитацией. Тела медленно дрейфовали по спирали — пилоты, с которых содрали кожу, с вырванными сердцами, замененными хрустальными двигателями. Двигатели слабо пульсировали, каждый импульс питал данью черные кабели, бегущие к командному узлу. Он повис среди них в невесомости и установил заряды на каждый кристалл, до которого мог дотянуться. Из тёмной ниши в стене медленно выплыла фигура сервитора-хранителя. Вместо головы у него была медная решётчатая клетка, а внутри неё, словно живое ядро, сидел на коленях ребёнок с завязанными глазами. Детский шёпот, бормочущий числа и векторы, направлял каждый шаг механического слуги. Хаширама бесшумно приблизился сзади. Лезвие перерезало кабели питания, и он высвободил маленькое тело из плена. Сервитор внезапно замер, а затем обмяк, его конечности бессильно повисли в невесомости. шиноби быстро надел ребёнку респиратор и аккуратно поместил его в свиток для хранения. Даже здесь, в этом аду, не всем было суждено сгореть. Хотя, глядя на мальчика, Хаширама сомневался, можно ли назвать это состояние жизнью. *** Сверху, с галереи, ударили очереди. Стрелки-фанатики, чьи глаза поглотила искусственная тьма аугметики, поливали его градом свинца. Бату даже не замедлил шага. Рука с болтером взметнулась — два выстрела, чётких, как удары молота. Первый тяжёлый снаряд прошёл навылет, сразив сразу двоих, разорвав их тела в клочья. Второй, отклонившись в сторону, проломил ступени лестницы, и последний часовой рухнул вниз с коротким воплем, в пропасть, где кипел расплавленный шлак. Астартес опустил пистолет и двинулся дальше, не оглядываясь. Спустившись ещё на три уровня, он вошёл в исполинский атриум охладителя — гигантскую полость, пронзённую вертикальными потоками светящейся, ядовито-бирюзовой жидкости. Вокруг этих фосфоресцирующих рек вились узкие трапы, а по рельсам на них сервиторы, опутанные скверной, как плетьми, везли клетки с топливными блоками. Едва Бату ступил на ближайший мостик, тишину разорвал настойчивый вой сирен. Сверху, с ярусов громоздящихся галерей, спрыгнули стражи: чудовищные гибриды плоти и огнемёта, с дымящимися соплами вместо конечностей. Они извергли снопы пламени, цвета едкого яда. Бату метнулся в сторону, по броне поползли пузыри сожжённой краски. Мощным прыжком он взлетел на соседний мосток, ударил снизу вверх по стволу-руке одного из чудовищ, направив струю ему же на собратьев. Расплавленный металл хлынул с потолка. В следующее мгновение шлем Бату обрушился на незащищённое лицо стража, дробя кости; финальный пинок отправил искалеченное тело в пропасть. Сорвав запорный маховик, он высвободил шквал. Хладагент, взревев, ударил ледяным водопадом в желто-зеленое пекло химического огня. Столкновение породило слепящую бурю — облако пара, жалящего, как миллион игл. В этой кипящей пелене он стал призраком, невидимой грозой. Его клинок, вспыхивая в гуще тумана, находил сочленения, перерезал жилы и провода, пока на мостках не воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением конденсата. И тогда, оставив за спиной пар и развалины, он двинулся дальше, к святая святых — хранилищу, где билось сердце титана. *** Перед ним открылся простор осевого тоннеля, уходящего ввысь и вниз, подобно стержню гиганта. Над головой, врезанные в броню, мерцали круглые объективы — безжизненные, всевидящие очи. Пальцы шиноби сложились в знакомую комбинацию. В ответ стёкла забелели, будто их коснулся иней изнутри, покрылись паутиной трещин и обрушились вниз с сухим, звонким грохотом. Напротив артерии находилась камера, запечатанная живой бронзой. На поверхности извивались рельефные тела, руки царапались, рты беззвучно выкрикивали молитвы. Хаширама начертал на двери глиф. Бронза расступилась, словно глина под водой. Он шагнул в библиотеку свитков-алгоритмов, каждый из которых висел в стазис-поле. Склонившиеся над столами жрецы выводили руны на лентах из собственной кожи — вечный и кровавый процесс копирования данных. Его путь через зал был стремителен и тих, лишь сталь прошелестела в воздухе, оставив за собой алые брызги на свитках. В сердце библиотеки возвышался цилиндрический резервуар, заполненный мутным, бледным гелем. В его глубине плавало, как гроздь чудовищного винограда, сплетение мозгов, опутанных тончайшими золотыми нитями. Органы пульсировали в жутком едином ритме, генерируя волны давящего психического статика, наполнявшие помещение невидимым гудением. Хаширама ощутил, как эта чужая энергия, словно роящийся рой, коснулась его чакры. Не колеблясь, он начертал разрушительную печать прямо на стекле. Гель внутри вздыбился пузырями, вскипел, и мозги один за другим лопнули, словно перезревшие плоды. Давящий гул смолк, и на камеру опустилась густая, звенящая тишина. С исчезновением помех он отчетливо ощутил присутствие Бату, отдававшееся эхом по коридорам — гром керамита о палубу, гимн битвы. Пора заканчивать. Он проложил в уме маршрут к мостику за три вдоха и бросился бежать. *** Три метра холодной стали, испещрённые светящимися сигилами. Дверь Тёмного Механикума. Бату не стал искать ключ. Его кулак обрушился на замковый механизм, и тот разбился с хрустальным звоном, не выдержав чистой силы. По ту сторону лежало плазменное сердце — сфера белого света, скованная цепями молитвенного железа и кабелями. Техножрецы суетились у ее основания, их позвоночники были подключены напрямую к потокам данных. Бату шагнул в сияние. Плазма омыла его доспехи, отбрасывая на стены тени, подобные ребрам. Жрецы обернулись, разинув рты. Он срубил их. Калибанский клинок взвыл в воздухе, ставшем раскаленным. Он вырвал кабели из гнезда сферы, с силой столкнул их, наблюдая, как дуги чистого солнца перепрыгивают с цепи на цепь. Сердце содрогнулось. Удерживающие поля дрогнули. Бату вогнал гранату в первичную катушку и вышел, отсчитывая секунды на таймере. *** Пробравшись по узкому вентиляционному каналу, Хаширама выскользнул на узкий трап, опоясывавший командный центр. Пространство перед ним раскрылось подобно соборному нефу — высокое, подавляющее. Массивные латунные колонны терялись в дымной вышине. Свет, колеблемый сквозняком, исходил от свечей, укреплённых в мрачных канделябрах из черепов. Воздух был густ и тяжёл — терпкий запах ладана сплетался с едким запахом машинного марева, дымом из решёток передатчиков. В самом средоточии зала, намертво вваренный в пол, стоял трон. От его подножия через настил тянулись толстые медные жилы, уходящие в стены, где они переплетались в гибельные, мучительные на вид узоры светящихся схем. И на этом троне — человек. Человек? Скорее его мучительный остаток. Плоть, сползшая с каркаса, как гниющая ткань, обнажила клубки искусственных нервов. Трубки для жидкостей и газов были вбиты прямо в кость. Веки стянуты золотыми спицами, навеки оставившими глаза открытыми в немом ужасе. Его тело изгибалось в непрекращающейся судороге, рот был искажён вокруг втулки, изрыгавшей ленту с шипастыми рунами. Каждый судорожный вдох усиливался и искажался вокс-резонаторами трона, наполняя мостик пронзительными цифровыми воплями. Вместо пальцев — стальные штыри-интерфейсы, намертво впаянные в подлокотники. Машина и плоть слились в едином агонизирующем симбиозе: каждое подёргивание пилота тут же считывалось массивными сервоприводами, преобразовывая агонию в приказы, что рассылались по нервной системе титана. Он не отдавал приказы. Он мучился, а гигантская машина, сросшаяся с его искалеченной плотью, лишь повторяла каждый спазм, каждую судорогу, превращая боль в движение. Тенью скользнув по палубе, Хаширама не издал ни звука — его шаги были беззвучнее, чем оседание пепла. Пламя в черепах-светильниках дрогнуло, потянулось к нему, но не угасло. Рука шиноби скользнула за пояс и извлекла узкий свёрток. Внутри лежали взрывные талисманы. Семьдесят тонких листов, каждый — пропитанный его собственной кровью и отмеченный древним глифом, чьё значение было просто и неумолимо: конец. Он разместил их на истерзанном человеке. Одну на грудину. Одну на лоб. Одну под ребра. Он работал с холодной эффективностью, привитой детям войны. Человек бился в конвульсиях, но его голос не мог подняться выше механизированного стона, льющегося из динамиков. Когда последняя печать была установлена, Хаширама прошептал одно слово. — Покойся. Он резко развернулся, промчался по палубе и у порога сложил пальцы в печать. В ответ вспыхнула ослепительная волна белого света. За ней — резкий звук, будто рвут шелк. Мостик вздыбился и разверзся, переборки выгнуло наружу, а из недр трона вырвался всепоглощающий огонь. В тот же миг Хаширама прыгнул в нижний коридор, едва опередив потолок, который разрывался над ним, словно спелая кожура. Завыли сирены. Стальные голоса пронеслись по всем залам. Бинарные сигналы тревоги залили светильники красным. Гермодвери захлопывались одна за другой. Где-то в глубине лопнули трубопроводы хладагента, словно артерии. Титана пошатнуло. Хаширама почувствовал, как палуба накреняется у него под ногами. Он нёсся по коридорам, которые сжимались, как горло чудовища. По потолку уже ползла огненная река, превращая краску в пепельные хлопья. Через захлопывающийся люк — кувырком, через зияющую пасть шахты лифта — прыжком. Титану было всё хуже: он умирал долгой, мучительной смертью. Жара становилась невыносимой, а саботированные системы одна за другой отключались навсегда. Добравшись до внешнего трапа, он принял на себя удар ветра — раскалённого выхлопом и пламенем снизу. Броня под ногами ушла в чудовищный крен. Под ним, в дымке, медленно проплывало поле боя. Не теряя ни секунды, он рванул свиток и резким щелчком запястья вдохнул в него жизнь. По пергаменту вспыхнули руны. Бату материализовался в мерцании синего света. Его доспехи дымились от внутреннего жара. Увидев огонь, вырывающийся из вентиляционных шахт на спине титана, он коротко рассмеялся. — Ты нашел сердце, — сказал Хаширама. Бату кивнул единожды. — А ты? — Голову. Их прыжок слился в один. Вспышка чакры, свист грави-устройств — и они уже парили в сердце чёрного дыма, свидетелями гибели колосса. "Диз Ирае", "День Гнева", уже не гневался. Он склонился перед неизбежным, и его конец был стремительным и тотальным. С него срывало целые секции обшивки, он рухнул на колени в последнем покаянии, а затем просто сложился, как карточный домик. Из центра этого коллапса вырвался сферический огонь — ослепительно-оранжевый цветок смерти. Башни-хребты рухнули. А потом его просто разорвало на части: рвущий уши грохот металла, глухие взрывы реакторов, идущие изнутри. Волны удара рассекли поле, и молодой лес под ними, вздохнув, лег на землю. Они приземлились на разбитую землю в полукилометре от эпицентра. Хаширама отпустил маскировочный плащ. Ветер рвался сквозь обугленные деревья, унося искры и горящую пыльцу высоко в пасмурное небо. Оставшиеся титаны увидели, как пал их король. Двигатели заглохли. Некоторые развернулись в широких, неуверенных дугах. Поле боя затаило дыхание. Бату вдохнул воздух, густой от пепла. — Впереди еще работа, — сказал он. Хаширама вложил танто обратно в ножны. — Я знаю. Они уходили сквозь руины — два силуэта в мерцающем дожде из раскалённых осколков. Позади, на месте колосса, оставалась лишь тишина и гора искажённого металла, медленно остывающая под опустевшим небом. "День Гнева" отгорел. Бог пал.