Просыпаюсь от грохота — не первый и, уверена, не последний раз в этом новом, безумном мире, где даже стены, кажется, дышат в такт чужому, незнакомому ритму. Потолок над головой, покрытый паутиной тончайших трещин, похожих на замысловатые иероглифы, повествующие о возрасте этого здания, мелко дрожит, будто по самым нашим оголённым нервным окончаниям проносится поезд, сметающий всё на своём пути. Но это всего лишь Иошито и Тарас. Их утренние дебаты о высоком — о смысле бытия, заключённом в кулинарии, — стали таким же неотъемлемым ритуалом, как восход солнца над токийскими крышами, окрашивающий серый бетон в розовато-золотистые тона. Сегодняшняя тема, судя по отрывистым, эмоциональным обрывкам фраз, долетающим сквозь тонкую, почти бумажную стену: «философская глубина и многослойность пельменя против духовной наполненности и чистоты рамена».
«Сколько же можно спорить о двух видах теста, плавающих в разных жидкостях? — мысленно, с надрывом вздыхаю я, прикрывая глаза и пытаясь изо всех сил ухватиться за ускользающие, такие драгоценные обрывки сна, утекающие, как холодная вода сквозь растопыренные пальцы. — Неужели во Вселенной нет тем поважнее?» Там, в мире грёз, было море, холодное, как владивостокские осенние туманы, накрывающие портовый город тяжёлым, свинцовым покрывалом, сквозь которое с трудом пробиваются огни кораблей, и голос мамы, зовущий домой, такой родной и такой далёкий.
Но дом теперь здесь. В Токио. В этой тесной, заставленной коробками комнате с той самой трещиной на стене, похожей на причудливую, запутанную карту всех моих многочисленных переездов, моих личных странствий. После Москвы, где я родилась и где бабушкины тёплые, добрые руки пахли ванилью и старой пылью комодов, хранящих семейные тайны; после Екатеринбурга с его бесконечными, серыми дворами-колодцами, в глубоких сугробах которых мы с Настей, смеясь и краснея, хоронили свои детские секреты и наивные надежды; после Владивостока, где резкий, солёный ветер срывал с губ ещё не высказанные слова, безжалостно унося их в сторону Япония, — эта крошечная, захламлённая квартирка кажется последней, подводящей окончательную, жирную черту точкой на карте моей жизни. Точкой, которую я до сих пор боюсь разглядеть как следует, в упор, со всеми её трещинами и неровностями.
Максим, как всегда, словно тень, забился в самый дальний, тёмный угол комнаты, не найдя себе места в этом утреннем хаосе. Его ноутбук, старый и потрёпанный, гудит, словно больной, перегруженный до предела механизм, а длинные, нервные пальцы с бешеной скоростью выбивают на клавиатуре бесконечный код — с какой-то странной, лихорадочной яростью и глухим отчаянием композитора, пишущего свою сложнейшую симфонию для абсолютно глухих, бездушных машин.
Холодный, недопитый ещё с вечера кофе из пластикового стаканчика медленно, с равнодушной регулярностью капает на клавиши, образуя на них маленькую, липкую и сладковато пахнущую лужу. Он не замечает этого. «Он вообще что-нибудь замечает в последнее время, кроме этого мерцающего, гипнотизирующего синего экрана, который поглотил его целиком?» Когда стаканчик с глухим, пластиковым стуком окончательно падает на пол, он вздрагивает всем телом, резко срывает с головы наушники, и ровно на одну короткую секунду я успеваю поймать его взгляд — стеклянный, абсолютно отрешённый, точно у рыбы, только что выброшенной на мокрый, холодный прилавок рыбного рынка и уже смирившейся со своей участью. Но тут же Тарас, с воинственным кличем, достойным самурая, швыряет в стену полупустой пакет муки, и густое, белое, как первый снег, облако накрывает собой всю кухню, скрывая от глаз все детали. Максим бесследно, беззвучно исчезает в этой внезапно сгустившейся мучной дымке, словно призрак, которого и не было вовсе.
Я выскальзываю из комнаты, как тень, стараясь не производить ни единого звука, пока эта сумасшедшая, бытовая война не перешла в свою следующую, более опасную фазу — фазу летящих кухонных ножей и замороженных щупалец кальмара, которые Тарас, кажется, считает универсальным аргументом в любом споре. Улица встречает меня плотной, колючей, пронизывающей до костей сыростью — это даже не дождь, а какой-то особый, токийский туман, который не льётся с неба, а оседает на коже мельчайшими, невидимыми каплями, образуя липкую, неприятную плёнку, которая тут же проникает под одежду, внутрь, к самому сердцу. Воздух густо, почти осязаемо пахнет жареным на углях мясом, сладковатым, терпким соусом терияки и миллионами чужих, абсолютно незнакомых и безразличных мне жизней, которые кипят и бурлят вокруг. «В Екатеринбурге сейчас снег, наверное. Глубокий, пушистый и чистый.
Или, может быть, уже наступила та самая противная, пронизывающая до костей слякоть, превращающая всё вокруг в серую, грязную кашу. И мама, наверное, сидит и пьёт свой утренний чай у большого окна, молча глядя на знакомые, голые, покрытые инеем ветки берёз в нашем уютном дворе». Я сжимаю в потной ладони ремень своего рюкзака, внутри которого лежит и тихо, но настойчиво постукивает по спине мой заветный скетчбук — мой последний, самый верный спасательный круг, брошенный мне в бушующий океан неопределённости и страха. В нём, меж страниц, — лица тех, кого я с ужасом, до слёз боюсь когда-нибудь забыть: бабушка с её бесчисленными морщинами, похожими на тончайшие трещины в старом, но бесконечно дорогом фарфоре; моя одноклассница Лера из Екатеринбурга, заливисто, беззаботно смеющаяся с пожёванной, испещрённой рисунками тетрадью по алгебре в руках.
А теперь, с каждым новым днём, и они, эти такие родные и дорогие черты, неизбежно, неумолимо поблёкнут, будут вытеснены, безжалостно закрашены новыми, пока ещё чужими и непонятными силуэтами.
Сама школа маячит вдалеке, за поворотом, — серый, строгий, без каких-либо украшений бетонный куб с частыми, решётчатыми окнами, похожими на узкие, прищуренные, подозрительные глаза недружелюбного великана. «Ещё два поворота, последних рывка, и я намертво упрусь в те самые, невероятно высокие и, кажется, всегда закрытые ворота, через которые, по моим ощущениям, даже вольные, бесстрашные городские птицы не решаются перелетать. Что же ждёт меня за ними? Бесконечные, вытянутые в струнку классы с рядами одинаковых парт, выстроенных в безупречный, безумно строгий строй, как солдаты перед грандиозным парадом? Учителя, чьи вежливые, но безжизненные улыбки намертво застыли на бледных лицах, как загадочные иероглифы, только что выведенные мелом на огромной, чёрной доске?»
Ноги сами по себе, против моей воли, замедляют шаг, становясь тяжёлыми, неподъёмными, словно их отлили из холодного, тяжёлого свинца. Впереди, у старой, покосившейся лавочки с облупившейся и выцветшей на солнце краской, уже толпятся, смеются и переговариваются ученики в своих одинаковых, идеально отглаженных, словно только что из магазина, формах. Их молодые, звонкие, полные жизни голоса сливаются в единый, непрерывный, оглушительный гул, настойчиво напоминающий рой разгневанных, жалящих ос. «Москва, Екатеринбург, Владивосток… Каждый раз, в каждой новой, чужой школе я была всего лишь "приезжей", "новенькой", "странной девочкой".
Но здесь, в Токио, всё иначе, всё острее, всё больнее. Здесь даже мои самые обычные, русые волосы и россыпь веснушек на носу, кажется, громко, на всю улицу кричат: "Смотрите! Она не отсюда! Она чужая! Она — нездешняя!"» Рука сама, помимо моей воли, почти рефлекторно тянется к привычному, затертому карандашу в кармане куртки. «Нарисую их. Вот так, просто, без лишних слов. Каждого. Превращу этих живых, дышащих, смеющихся людей в безопасные, понятные линии и мягкие, послушные тени на бумаге — и тогда они станут для меня проще, понятнее, ближе. Бумага — она ведь никогда не спросит с укором, с насмешкой, почему я снова перепутала "гамбаттэ" с "гоменнасай". И уж точно никогда не засмеёт, не укажет пальцем, если я, волнуясь, нелепо споткнусь о собственные, непослушные ноги, совершая свой первый, самый важный поклон перед учителем.»
Но пальцы, сжимающие шершавое дерево карандаша, предательски, мелко дрожат, выдавая весь мой внутренний ужас. Сквозь нарастающий шум улицы, гул голосов и рёв мопедов в голове с болезненной, пугающей чёткостью всплывает лицо отца — не из недавнего владивостокского прошлого, а из того, настоящего, далёкого и такого дорогого, что навсегда осталось там, в Екатеринбурге. Он сидит на краешке моей детской, покрытой ярким покрывалом кровати, и от него, как всегда после долгого дня в реставрационной мастерской, пахнет красками, скипидаром и деревом, таким тёплым и живым.
"Ты гораздо сильнее, чем сама о себе думаешь, Алиска. Помни это всегда". Это было за год до того, как его уставшее, изношенное сердце остановилось посреди самой тихой, самой тёмной ночи, никого не предупредив. Теперь его слова, его вера в меня, звучат во мне, как далёкое, слабое, но такое упрямое эхо из другого, несуществующего больше мира. «Он так свято верил, что я смогу вписаться куда угодно, стать своей в любой компании. Как настоящий, талантливый художник-реставратор, который ювелирно, почти волшебным образом вписывает утраченные, новые фрагменты в старые, почерневшие от времени фрески, не нарушая их гармонии. Но что, если я — не тот самый недостающий, нужный кусочек мозаики? Что, если я — та самая, зияющая трещина, которую никак, никогда не замажешь, не скроешь?»
Ботинки отбивают по мокрому, блестящему тротуару чёткий, неумолимый, как приговор, ритм, в такт бешено стучащему в висках сердцу: «Не-здеш-няя. Не-здеш-няя. Не-здеш-няя». Туман, к своему счастью, понемногу начинает рассеиваться, медленно поднимаясь вверх, обнажая чёткие, резкие, безжалостные контуры громадного школьного здания, которое теперь кажется ещё более монументальным и пугающим. Где-то совсем рядом, за поворотом, на старой, кривой ветке, хрипло, настойчиво и одиноко кричит ворона, словно предупреждая меня о чём-то. «Может быть, это она тоже, как и я, потерялась где-то между городами и странами, между небом и землёй, между прошлым и будущим, и никак не может найти своё место?»
Скетчбук за спиной, обычно такой лёгкий и привычный, внезапно кажется не подъёмно тяжёлым, как будто он набит не бумагой, а свинцовыми плитами. «Ладно, — мысленно, с какой-то отчаянной решимостью, говорю я сама себе, делая последний, самый трудный и важный шаг вперёд, навстречу своей новой, японской жизни. — Нарисую и её, эту одинокую ворону. Добавлю к своей постоянно растущей коллекции вечных странников и потерянных душ».
Обновлено: 22.01.2026