Проснулась я не от будильника, не от первого луча солнца, упёршегося в стену, а от того, что по потолку, изъеденному тенями, словно червоточинами из другого измерения, танцевала, извивалась тень в виде гигантского, много щупальцевого кальмара. Она плыла сквозь сон, сквозь дремотную муть, и сначала мне показалось, что это — последний отголосок вчерашнего кошмара с бесконечными падениями и безликими улыбками. Но нет. Реальность оказалась причудливей. Это не была галлюцинация, вызванная вчерашним пельменным безумием и пивными парами — просто Тарас, накинув на торшер с полу открученным абажуром свою любимую футболку с кричащим, выцветшим принтом «I ♥ Squid», орал на Иошито, размахивая веником из бамбуковых прутьев, как самурайским мечом, готовясь совершить сэппуку над хрупким миром утреннего спокойствия. Его тень, искажённая и громадная, металась по стенам и потолку, создавая тот самый спектакль ужаса и абсурда.
— Ты вчера всё про неё рассказал! Всё! До последней запятой! — гремел он, и его голос, хриплый от недосыпа и алкоголя, был похож на скрежет разбитого стекла по асфальту. — Про её... её «нежность, что подобна лепестку сакуры в лунную ночь»! Про её смех, который «звенит, как фарфоровый колокольчик»! Я теперь не смогу смотреть Юки в глаза! Она же подумает, что я подслушиваю, что я какой-то маньяк-неудачник, коллекционирующий чужие романтические истории, как школьник-изгой коллекционирует фантики!
Иошито, прикрываясь, как щитом, подушкой-тофу в форме аниме-кошки, бубнил, уткнувшись лицом в её мягкий, прохладный бок, словно ища спасения от этого утреннего апокалипсиса:
— Ты сам спрашивал, как я познакомился с женой... Настойчиво спрашивал. Я думал, тебе нужен inspirational... Вдохновляющий пример. Чтобы ты не... не погружался окончательно в свой IT-аскетизм.
— Я спрашивал, как забыть про женщин, про эту вечную нервную дрожь в коленках, и посвятить себя коду, одинокому поеданию рамэна и созерцанию того, как пыль ложится на монитор! — Тарас швырнул веник с такой силой, что тот, описав в воздухе неуклюжую дугу, попал точно в шаткую башню из пустых пивных банок «Самурай Эль» и «Владивосток». Грохот, похожий на миниатюрное цунами в стакане, разнёсся по квартире, потревожив вековую пыль на матрёшках-ниндзя и заставив дремавшего на полке плюшевого кота с выпученными глазами пошатнуться. — Теперь у меня в голове навсегда поселился твой роман с аниме-саундтреком на фоне! Я обречён! Каждый раз, когда я увижу сакуру, я буду вспоминать твою Юки! Это психологическая казнь, Иошито! Казнь красотой и чужим счастьем!
Максим, валявшийся под столом в обнимку с мисочкой для риса, которую он, видимо, в полубреду принял за единственную стабильную точку опоры в этом вселенском хаосе, застонал, не открывая глаз. Его лицо было бледным, а под глазами залегли тени, цветом и консистенцией напоминавшие вчерашний соус от якисобы.
— Дядь Тарас... — просипел он, — ты не мог буйствовать по-тихому, как порядочный, воспитанный человек в семь утра? Мне кажется, мой мозг... он треснул. Как пересушенное суши после твоих ночных танцев с тем самым кальмаром... И сейчас из трещин потихоньку вытекает то, что когда-то было моими надеждами и мечтами...
Я, стараясь не вдохнуть слишком глубоко воздух, густо пропитанный перегаром, отчаянием и сладковатым запахом подгоревшей терияки, приподнялась на локте. Комната выглядела как последствия нашествия варваров на музей современного искусства. На полу, среди разбросанных подушек и смятых листов с кодом, валялся смятый листок — то самое меню для будущего бара «Сакура и Кальмар». Я подобрала его. Бумага была шершавой, на ощупь жирной. На обороте, рядом с изящными, но неразборчивыми иероглифами, красовалась старательная, почти детская запись кириллицей:
«Рецепт от похмелья от Юки: 300 мл рассола (только не из-под маринованной редьки!), 2 капли васаби для пробуждения духа (не больше, иначе дух проснётся и сбежит), 1 час полного молчания для усмирения демонов в голове (демоны не любят тишины)».
— Может... — осторожно предложила я, показывая находку и чувствуя, как мой голос звучит неуверенно и сипло после сна, — может, вместо гражданской войны, выпьете тот самый рассол? Хотя бы для начала?
— Рассол?! — Тарас схватился за сердце с такой комедийной патетикой, что мог бы позавидовать любой актёр кабуки, и начал медленно, с трагическим стоном, сползать на потрёпанный коврик с изображением горы Фудзи, который и без того был похож на поле боя. — Алиска... я тебе как родственник, как пострадавший за идею и за дружбу, заявляю — сегодня моя душа... она требует не рассола! Она требует романтики! Но не этой, слащавой, прилизанной, где сакура и лунные ночи, — он презрительно ткнул пальцем в сторону Иошито, — а... а брутальной! Мужественной! Суровой, как уральская зима! Как Шварценеггер в «Хатико»!
— Шварценеггер... — тихо, но с упрямой твёрдостью человека, держащегося за факты как за якорь спасения, пробормотал Иошито, поправляя очки с новой, свежей трещиной на левой линзе, — ...не снимался в «Хатико». Это был Ричард Гир. И это, в первую очередь, история про верность... про безусловную преданность. А не про брутальность в её примитивном понимании...
— Видишь, видишь?! — Тарас завопил ещё громче, обращаясь ко мне, как к единственному трезвомыслящему свидетелю обвинения в этом сумасшедшем доме. — Он даже в моих мечтах о великой, суровой, сибирской любви всё портит! Он... он педант вселенского масштаба! Ходячий, говорящий глоссарий правил!
Максим, доползая до холодильника с грацией раненого солдата, ползущего к последнему источнику воды в пустыне, выдавил из себя хриплым, проржавленным шёпотом:
— Предлагаю... переименовать ваш бар... в «Сакура и Истерика». Будете подавать роллы «Слёзы холостяка» с острым соусом «Разочарование»... и разливное пиво «Судьбопек». Гарантирую аншлаг. Все токийские неудачники... будут вашими постоянными клиентами. Это же готовое комьюнити.
Тут Иошито не выдержал. Он медленно, с невероятным усилием, словно каждое его движение давалось ценой нечеловеческого напряжения, встал. Отряхнул свои идеально отглаженные, но теперь безнадёжно мятые брюки. Поправил свой мятый галстук (который был завёрнут на шее как шарф, создавая впечатление, что он пытался им удавиться, но в последний момент передумал) и произнёс дрожащим, но на удивление чистым и ясным голосом, который прорезал утренний гамм как лезвие:
— Вы правы. Во всём правы. Я... я не должен был говорить о ней. Так подробно. С такими... деталями. Потому что... — он замялся, глотая воздух короткими, судорожными глотками, как рыба, выброшенная на берег и осознающая свою обречённость, — потому что она ушла. Три недели назад.
В квартире повисла тишина. Не просто отсутствие звука, а нечто густое, тяжёлое, осязаемое, как влажная шерсть. Внезапно стало слышно, как за окном, на другом конце улицы, пролетает воробей, как где-то капает вода из неплотно закрытого крана, как собственное сердце колотится где-то в горле. Даже Тарас замер с открытым ртом, его раздутый, комический пафос мгновенно сдулся, как воздушный шарик, выпущенный из рук ребёнка.
— То есть... — начала я, чувствуя, как в горле застревает колючий, непослушный комок, — ты здесь ночуешь, пьёшь это... самурайское пойло, планируешь бар... потому что...
— Потому что моя квартира сейчас слишком пуста, — закончил за меня Иошито, пряча лицо в длинных, тонких пальцах. Его плечи сгорбились, делая его похожим на сломанную, измождённую тростинку, готовую переломиться от самого лёгкого ветерка. — Там пахнет её духами. И тишиной. А здесь... — он слабо махнул рукой, оглядывая разгромленную комнату, — здесь пахнет жизнью. Даже такой... дурацкой.
И тут с Тарасом Меркуловым произошла мгновенная, почти химическая реакция трансформации. Вся бутафорская ярость с него сошла, как маска. Он зашмыгал носом, по-медвежьи неуклюже подполз к Иошито на коленях и обнял его за ноги, прижимаясь щекой к дорогим, но испорченным брюкам от костюма.
— Прости, братан... — прохрипел он, и в его голосе впервые за это утро не было ни капли фальши. — Я... я думал, ты просто зануда, помешанный на порядке и цифрах. А ты... ты такой же одинокий пророк, затерявшийся в каменных джунглях, как и я. Мы... мы братья по несчастью, залитому дешёвым пивом и дорогими слезами!
— Только ты плачешь в футболке с кальмаром, — философски, с придыханием, прошептал Максим, заливая себе в рот огуречный рассол прямо из литровой банки, — а он — в идеально отглаженном, хоть и помятом, костюме от «UNIQLO». В этом, наверное, и есть вся суть интернациональной дружбы.
Иошито выдохнул долгий-долгий выдох, глядя в окно, где неоновая вывеска соседнего «комбини» назойливо мигала розово-синим светом, словно давая универсальный, безразличный совет всему человечеству: «Всё пройдёт. А если нет — купи рамен. Или саке. Или и то, и другое».
— Значит, бар... — снова начала я, поднимая с пола меню, которое вдруг стало казаться не просто шуткой, не плодом пьяного бреда, а настоящим спасательным кругом, брошенным в бурное море тоски, — это твоя новая цель? Способ двигаться вперёд?
— Нет. — Иошито покачал головой, и в его глазах, наполненных болью, мелькнула какая-то странная, упрямая искорка. — Это... способ вернуть её. Или... вернуть себя. Того, кем я был с ней. — Он медленно, почти с благоговением, достал из внутреннего кармана пиджака потрёпанную по краям фотографию: на ней была улыбающаяся женщина с тёплыми, лучистыми глазами и улыбкой, от которой в душе становилось светлее, чем от всех фонарей Сибуи, Акихабары и Синдзюку, вместе взятых. — Она всегда мечтала о своём маленьком, уютном кафе. Не для денег. Для души. Я думал... если я сделаю это... если я воплощу её мечту...
Тарас, вытирая нос и глаза заляпанным рукавом своей дурацкой футболки, прохрипел с новой, уже не шутовской, а какой-то трогательной, медвежьей решимостью:
— Значит, будем строить! Я... эээ... я нарисую самую лучшую, самую светящуюся вывеску во всём Токио! Она будет сиять, как... как Северное сияние над заснеженными вершинами Уральских гор! Только... э-э-э... с сакурой. И кальмаром. Для симбиоза.
— Ты вчера нарисовал медведя с щупальцами вместо лап, — безжалостно, как хирург, констатирующий факт, напомнил Максим, выползая из-под стола и опираясь на него, чтобы не упасть. — И подписал фиолетовым маркером «Привет, вкуснота!». Юки, я уверен, пришла бы в восторг.
— Это концепт! — возразил Тарас, нимало не смутившись. — Это симбиоз! Мощь русского медведя и... и гибкость, стратегическая глубина японского кальмара! Это метафора нашей дружбы!
Пока они спорили, я заметила в углу, под диваном, приткнувшийся за ножку, смятый бумажный конверт. Подняла его. Конверт был простой, белый, но надпись на нём, выведенная корявым, неуверенным почерком Тараса, заставила что-то ёкнуть у меня внутри: «Для Юки. Извините, я подслушал. Ваш Тарас (друг Иошито, который очень хочет помочь и нарисовать для вас медведя. Или кальмара. Или что-то среднее)».
«Меркуловы... — подумала я, сжимая конверт в руке. Он был тёплым и каким-то беззащитным. — Они, кажется, не умеют решать проблемы тихо, с достоинством, по инструкции и с соблюдением всех социальных норм. Зато они умеют превращать их в громкое, нелепое, шумное, но бесконечно искреннее и живое приключение, в котором есть место и кальмару-медведю, и слезам, пролитым в дурацкую футболку, и венику, летящему в пивные башни, и попыткам помочь, даже если получается криво и нелепо. И, возможно, — именно в этом есть своя, особенная, уральско-токийская правда».
Пока хаос постепенно перетекал из стадии утреннего апокалипсиса в стадию бурного, хоть и абсурдного, планирования бара с вывеской-химерой, я потянулась за своим телефоном, валявшимся где-то в складках одеяла. Экран был испещрён паутинкой трещин (после вчерашнего инцидента с велосипедом и бордюром), но теперь на нём горело несколько непрочитанных сообщений. От того же самого номера, что и вчерашнее загадочное послание про «васаби-радар». Сердце ёкнуло с новой силой, предчувствуя очередную порцию сюрреализма. Я открыла их.
*06:15*
Неизвестный: Алиса, ты меня не узнала?
*06:17*
Неизвестный: А точно!
*06:18*
Неизвестный: Я сменила телефон и номер. Это я. Настя!
*06:20*
Неизвестный: Давай завтра утром встретимся?
*06:25*
Неизвестный: Ты тут?
*06:30*
Неизвестный: Алё
*06:45*
Неизвестный: Сколько спать-то можно
Я уставилась на экран, словно он был не из стекла и пластика, а изо льда, который вот-вот треснет у меня в руках. Настя. Не просто бывшая одноклассница, не просто подруга детства. Это была соучастница. Соучастница всех наших детских грёз, тайных ритуалов и самых безумных планов.
Та самая Настя, с которой мы в двенадцать лет, краснея до корней волос и давясь сдержанным хихиканьем, выцарапали шариковой ручкой на грубой поверхности школьной парты «Алиса + Киётака = любовь навеки». Мы тогда не знали, не имели ни малейшего понятия, кто этот таинственный Киётака, существовал ли он вообще. Это было просто красивое, «настоящее японское» имя, выдуманное нами из обрывков аниме и детских фантазий. «Он обязательно будет, — уверяла меня Настя, разглядывая картинки в журнале, — с тёмными-тёмными волосами, как вороново крыло, и грустными глазами. Как самурай, потерявший свой меч, но не свою честь». А потом мы по очереди звонили с её папиного старого телефона на случайные номера с японским кодом, представляясь Сакурой и Хинатой, и рыдали от смеха, свернувшись калачиком на её кровати, когда на том конце провода сердитые, незнакомые голоса кричали что-то непонятное и угрожающее.
Она... в Токио? Но вчерашнее сообщение... это странное, бредовое послание про «васаби-радар» и «нерешённые вопросы на балконе»... Оно было от неё? Значит...
Мысленный пазл, все эти дни лежавший в голове беспорядочной грудой разрозненных деталей, с оглушительным, почти физически ощутимым щелчком сложился. Всё это время — и странное, интуитивное сообщение вчера, и эти нетерпеливые, почти детские, вырванные из нашего общего двенадцатилетнего возраста утренние строки — была она. Настя. Не в Екатеринбурге. Она здесь. В Токио. Мой мозг, наконец протрезвевший от утреннего хаоса, выдал очевидный, но до этого ускользавший вывод: «Давай завтра утром встретимся». Не «когда-нибудь», не «в скайпе», не «как-нибудь», а именно встретимся. Здесь. В одном городе. В одной реальности.
«Может, она ещё живёт по старому, екатеринбургскому режиму, — мелькнула первая, сонная, ленивая мысль-защита, пытаясь отгородиться от осознания этого невероятного факта. — Ну да, разница во времени вроде бы...» Я замерла, пытаясь заставить свой затуманенный сном и переживаниями мозг провести простейший арифметический расчёт. И тут меня осенило. «Стой... Если здесь, в Токио, сейчас... примерно девять утра... то в Екатеринбурге... должно быть... четыре часа ночи? Пять?»
Мысль пронзила меня, как разряд тока, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Четыре-пять часов утра. Глухая, предрассветная ночь. Самое мёртвое время. А Настя... Настя пишет. «Сколько спать-то можно». В четыре часа ночи по екатеринбургскому времени она не спит. Она бодра, активна и хочет встретиться. Но она не в Екатеринбурге. Она здесь. И она хочет встретиться. Прямо сейчас. Сегодня.
Это осознание обрушилось на меня с новой, сокрушительной силой. Вчерашний «васаби-радар» — это же её почерк! Её старый, дурацкий, ни на что не похожий юмор, её уникальный, фирменный способ вломиться в мою жизнь с размаха, с танцем и с криком. Она всегда так умела — появляться неожиданно, как чёртик из табакерки, с какой-нибудь абсурдной, никому не понятной, кроме нас двоих, фразой, которая сначала повергала в полный ступор, а потом заставляла смеяться до слёз, до боли в животе. И теперь она здесь. В Токио. И она знает, где я живу. Или, по крайней мере, знала, что я вчера была на балконе. От этого стало одновременно жутковато, по-настоящему страшновато, и до неприличия, до слёз весело. Настя. Та самая. В Токио.
Было странно и сюрреалистично до головокружения, до тошноты — читать эти нетерпеливые, обрывистые, почти истеричные сообщения, вырванные из нашего общего прошлого, и понимать, что их автор — не призрак из Екатеринбурга, не воспоминание, а живой, плоть и кровь, человек, находящийся, возможно, в нескольких станциях метро от меня. Две реальности, моя новая, пахнущая жареным угрём, тоской Иошито, пылью старого апартамента и свежей типографской краской с моих эскизов, и старая, пахнущая екатеринбургской школьной пылью, чернилами шариковых ручек и ароматом маминых пирожков, — они не просто столкнулись лбами. Они физически сошлись, сплелись в одной точке на карте, в этом безумном, непредсказуемом городе, который, казалось, только и ждал этого момента.
Я посмотрела на спорщиков — Тараса, размахивающего руками перед смущённым Иошито, на Максима, допивающего рассол с выражением высшего просветления на лице. Посмотрела на смятый конверт в своей руке с адресом «Для Юки», на мигающую за окном вывеску «комбини», которая казалась теперь не просто вывеской, а гигантским, подмигивающим глазом этого города. Один день в Токио, а уже столько сюжетных линий, столько судеб, переплетённых в один гигантский, не распутываемый клубок. И теперь — самая невероятная, самая фантастическая ниточка в этом клубке: Настя. Сообщница по ритуалам у телефона, по детским клятвам и самым сокровенным глупостям. Здесь. Готовая к новым безумствам. Уже начавшая их с «васаби-радара».
«Ладно, Насть, — мысленно ответила я, чувствуя, как по моему лицу, помятому сном и тревогой, расплывается широкая, почти идиотская, но самая искренняя улыбка за последние несколько дней. — Раз уж ты проделала такой путь через полмира... и даже твой дурацкий «васаби-радар», кажется, сработал... Устроим и тебе самые настоящие, самые дурацкие японские приключения. Только дай мне сначала найти хоть каплю кофе... и хотя бы пятнадцать минут, чтобы помочь дяде Тарасу не нарисовать на вывеске для несчастной Юки этого монструозного медведя с щупальцами вместо лап. Наше общее, екатеринбургско-токийское безумие, похоже, только того и ждало, чтобы воссоединиться на этой сумасшедшей земле».
И почему-то стало казаться, что даже неоновая вывеска за окном мигнула в такт моим мыслям, одобрительно и понимающе. Впереди был новый день, обещавший быть ещё более длинным, хаотичным и непредсказуемым, чем вчерашний. И в этом, как ни странно, была своя прелесть.
Я стояла перед зеркалом в тесной ванной, отражавшейся от потёртой кафельной плитки, и пыталась завязать бант на форме так, чтобы он не напоминал раненую бабочку, севшую на мину. Пальцы не слушались, скользили по скользкому атласу, и каждый новый узел казался карикатурным подобием того идеала, что красовался на глянцевых фотографиях в школьной брошюре.
«Завтра. Новая школа. Тот самый «Токио Гакуэн», о котором Настя когда-то мечтала, глядя на картинки с идеальными ученицами в идеальной форме. Что, если я запнусь о порог, как героиня тех глупых дорам, и разложусь на глазах у всего класса гармошкой из учебников и несъеденного онгири, из которого вывалится предательский кусок колбасы, припрятанный Максимом? Или, того хуже, скажу «спасибо» вместо «arigatou» в самый торжественный момент представления, и в классе повиснет тишина, густая, как кисель, а учительница поднимет одну идеально выщипанную бровь, и это будет знаком моего окончательного провала? А вдруг моя форма внезапно заговорит голосом Тараса и начнёт рассказывать анекдоты про ниндзя, пуская пузыри из соевого соуса?» Бант упрямо торчал в сторону, словно указывая путь к отступлению, обратно в тёплую, пахнущую пельменями и безумием берлогу Тараса.
— Алиска, ты там не уснула в раковине? — в дверь постучал Тарас, и я сразу услышала за стеной звон падающей ложки, приглушённое японское ругательство и шипение чего-то, что явно не должно было шипеть на сковорододе. — Иошито учит меня готовить омлет с васаби! Это как русская рулетка, но для желудка и с более непредсказуемыми последствиями! Представляешь, он ещё добавил туда мармеладных мишек «для баланса вкусов и текстур»! Говорит, это философия ваби-саби в кулинарии — красота в несовершенстве и неожиданных сочетаниях! Я, честно говоря, пока вижу только саби без всякого ваби!
Дверь приоткрылась, пропуская Иошито. Он вошёл аккуратно, словно самурай, несущий ценный свиток, и положил на кровать стопку новеньких, пахнущих типографской краской тетрадей, украшенных наклейками улыбающихся кальмаров и грозных, но милых самураев, размахивающих не катанами, а фломастерами. Его тонкие, изящные пальцы слегка дрожали, когда он поправлял очки, на левой линзе которого красовалась свежая паутинка трещин — немой свидетель утренней битвы на кухне.
— Всё по списку, который мы составили вчера, — произнёс он, и его голос был ровным, но в нём слышалась тщательно скрываемая усталость. — Ручки, карандаши, даже специальная линейка с ультрафиолетовой подсветкой... для тайных записей или сигналов бедствия в темноте, если вдруг застрянешь в школьном хранилище старых парт. — Он вздохнул, и его взгляд скользнул по моим неудачным попыткам укротить бант. — Хотя, честно говоря, я бы добавил в список противогаз. На всякий случай. Если эксперименты Тараса с кухней окончательно выйдут за рамки земной атмосферы и вторгнутся в область межгалактической кулинарии, тебе понадобится защита. И, возможно, духовная поддержка.
Я взяла расписание, где Максим жирным розовым маркером, пахнущим клубникой и анархией, дописал на полях гигантскими, размашистыми буквами:
«ПРАВИЛО №1: Если учитель занудствует — рисуй ему усы в учебнике. Проверено в 2005-м. Работает безотказно. Главное — не попасться. А если попался — отрицай всё до последнего. Говори, что это был порыв творческого духа».
А ниже, уже мелкими, едва заметными буковками, словно секретный шифр для посвящённых:
«P.S. Если спросят, кто это сделал — скажи, что это новый арт-проект. Назови его "Дзен и искусство школьной программы". Скажи, что исследуешь границы дозволенного в академическом пространстве и деконструируешь традиционные образовательные парадигмы. Должны оценить. Если не оценят — беги. Беги, не оглядываясь».
— Спасибо, — пробормотала я, пряча дрожь в голосе за натянутой улыбкой и чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Интересно, а если я действительно нарисую усы на лице учителя? В прямом смысле? С помощью перманентного маркера? Меня вышвырнут из школы или сразу депортируют с позорной табличкой на груди «Осторожно, варварка»? Или, в лучшем случае, отправят в ту самую клинику для тех, кто увидел слишком много фиолетового и решил, что это нормальный цвет для волос? Может, мне сразу начать учить фразу «Я политический беженец» на японском?»
Иошито заметил мой застывший, полный ужаса взгляд на уголке фотографии, торчащей из его кожаного блокнота, потёртого на углах. На ней — улыбающаяся женщина в элегантном платье цвета первой сакуры, и казалось, от её улыбки, от этого снимка, в комнате, пропахшей тревогой и жареным чесноком, становилось светлее, как будто кто-то включил ещё одну лампу.
— После её ухода... — он начал тихо, и его слова повисли в воздухе, смешавшись с пылинками, танцующими в луче света из окна, — я почти месяц прятался на балконе и читал вслух кулинарные рецепты из её старой тетради. Думал, если буду говорить достаточно громко и чётко, проговаривая каждый шаг, каждую щепотку соли, она услышит сквозь стены домов, сквозь шум города, сквозь эту... пустоту. Однажды сосед снизу, старичок-садовод, крикнул, высунувшись из своего окна: «Молодой человек! Если будешь читать про суши и терияки громче — я вызову экзорциста! У меня и так жена от запаха васаби по утрам чихает, а тут ещё и аудиосопровождение!».
— А что... что помогло в конце концов? — спросила я, наконец-то расправив бант, который, увы, всё равно напоминал медузу, пережившую удар током и утратившую волю к жизни. «Может, есть универсальный рецепт от тоски? Волшебный эликсир, кроме как заливать её рассолом с васаби и приправлять мармеладными мишками? Может, нужно просто кричать громче? Или, наоборот, замолчать настолько, чтобы услышать, как где-то там, за гранью, кто-то шепчет тебе ответ?»
Он улыбнулся, но в этот раз улыбка была не просто движением губ — она достигла его глаз, согнав с них тень печали, и сделала его лицо моложе. Он достал из внутреннего кармана пиджака ключ — не новый, блестящий, а потёртый, с зазубринами, с крошечным, самодельным брелоком в виде дымящейся миски рамена, вырезанным, кажется, из куска пластика.
— Один знакомый... владелец закусочной «Такеучи» прямо под моими окнами... поймал меня на том, что я в пятый раз за неделю заказывал один и тот же рамен «Сио» и пялился в стену. Он поставил передо мной ещё одну миску, налил чаю и сказал: «Иногда, парень, нужно просто открыть другую дверь. Даже если за ней пахнет соевым бульоном, одиночеством и неизвестностью. Даже если кажется, что все другие двери заперты навсегда». И я... я вернулся домой и открыл холодильник. Обнаружил там формочки для льда в виде единорогов. Тарас использовал их для заморозки пельменей. «Чтобы пельмени были волшебными и приносили удачу!» — сказал он потом, когда я его спросил. И я подумал... если пельмени могут быть волшебными, то, может, и двери — тоже.
— Такеучи? — вспомнила я мигающую неоном вывеску, которую видела из окна такси в первую ночь. «Интересно, а этот Такеучи знает, что его простой рамен вдохновляет на такие философские откровения? Или он думает, что Иошито просто помешанный коллекционер мисок и ключей, который слишком много думает? Может, он и есть тот самый тайный мастер, который раздаёт ключи от новых дверей всем потерявшимся душам?»
— Он... предложил кое-что. Место под бар. Маленькое, заброшенное помещение рядом с его закусочной. Но это уже другая история, — Иошито замялся, будто боялся спугнуть хрупкую, только что родившуюся птицу удачи, которая села ему на плечо и нежно щебетала о каких-то новых возможностях. — Главное — мы начинаем. Делаем первый шаг. Хотя, если честно, я до сих пор не уверен, что Тарас отличает васаби от зубной пасты. Он сегодня утром попробовал и то, и другое намазанное на крекер и сказал, что «вкус бодрящий, с нотками мятного апокалипсиса и проблесками просветления где-то на задней стенке горла».
Тарас ворвался в комнату с тарелкой, где некое жаркое, подозрительно напоминавшее вчерашние пельмени, соседствовало с маринованным имбирём ярко-розового цвета и щедро посыпанное кунжутом, который лежал неровным слоем, словно его рассыпали во время землетрясения.
— А ещё я придумал для тебя секретное оружие! Нечто, что поднимет той боевой дух и запутает врага! — он с торжеством вручил мне свёрток, завёрнутый в газету с кроссвордом, половина слов в котором была зачёркнута. Внутри была футболка с кричащим, кислотным принтом: усатый кальмар в самурайском шлеме, размахивающий катаной в одной щупальце и вилкой для суши — в другой. Под изображением было выведено по-английски: «Stay Calm and Eat Squid». — Надень под форму. Пусть думают, что у тебя тату! Если спросят — скажи, что это твой дух-хранитель, передающийся по наследству от прадеда-рыбака, сражавшегося с гигантскими кальмарами в водах Владивостока. Кальмаруто-сан! Он защитит от злых духов, скучных уроков и отравления школьными обедами!
— Или все решат, что я перерождение великого кальмара-воина, сошедшего с ума от смешения культур и осевшего в Токио для распространения своего безумия, — закатила я глаза, но футболку всё равно тайно, с каким-то стыдливым удовольствием, сунула в рюкзак, под учебник по японскому языку. «Хотя, если меня выгонят с урока за неподобающий вид под формой, буду отнекиваться и рассказывать, что это часть глубокого культурного обмена. Типа, русско-японский симбиоз, исследующий архетипы в современном обществе. Или психоз. Граница, как выясняется, весьма размыта, особенно в присутствии Тараса».
Вечером Максим, с видом алхимика, совершающего великое открытие, разлил по стаканам мутную жидкость цвета охры, назвав её «компот для храбрости» (якобы старинный семейный рецепт, доставшийся от прабабушки-сибирячки, но пахло отчётливо, как одеколоном нашего деда «Шипр» с лёгкими нотами чего-то забродившего).
— Выпьешь залпом — и хоть на ЕГЭ, хоть в разведку, хоть в самую суровую японскую школу! — он подмигнул, отчего по спине пробежали мурашки, а в животе зашевелилось сомнение. — Проверено на кошках. Вернее, на соседском коте Мурзике. Он после этого три дня спал в микроволновке (выключенной, к счастью) и мурлыкал что-то, очень похожее на гимн СССР. Значит, работает! Пробуждает патриотизм и жажду подвигов!
— Может, лучше просто чаю? Зелёного? — осторожно спросила я, отодвигая зловещий стакан, в глубине которого, казалось, плавало что-то тёмное и шевелящееся. «Если я это выпью, завтра меня вынесут из школы на носилках, а в медицинской карточке появится лаконичная запись «отравление неизвестным веществом с привкусом ностальгии и безумия». Или я заговорю на языке древних марсиан и начну требовать, чтобы мне принесли жертву в виде тарелки пельменей. Что, впрочем, может помочь мне сблизиться с Тарасом, но вряд ли расположит к себе учителей».
— Ты что, не уважаешь традиции предков? — Максим приложил руку к груди, изображая глубокую, почти шекспировскую трагедию. — Этот рецепт передавался в нашем роду от прабабушки Агафьи, которая была... эм... знахаркой и травницей! Да! Она лечила им насморк, переломы, неразделённую любовь и даже порчу! Говорят, даже сам Пушкин, когда был в наших краях, у неё лечился от вдохновения!
— И, судя по всему, успешно отправила всех своих пациентов прямиком к праотцам, минуя все стадии выздоровления, — пробурчал Иошито, незаметно и с изящным движением руки выливая содержимое своего стакана в цветочный горшок с кактусом, который, показалось мне, съёжился, потемнел и накрыл себя крошечными колючками, словно шипастой броней, от ужаса.
Перед сном, засунув руку под подушку в тщетной надежде найти там хоть каплю спокойствия или забытую конфету для утешения, я нащупала неожиданный свёрток. Внутри — самодельный, вырезанный из картона билет на «кальмар-караоке» от Тараса, с его же рисунком («Каждая спетая песня — бесплатный ролл! Дерзай, пой во всё горло, не бойся быть осьминогом!») и аккуратная, сложенная вчетверо записка от Иошито, написанная на обороте чека из «комбини» мелким, убористым почерком:
«Помни: даже сакура, прежде чем осыпать мир своим розовым снегом, сначала боится распускать бутоны. Боится ночного мороза, резкого ветра, собственной хрупкости и того, что её красота останется незамеченной. А потом она всё равно распускается. И осыпает всех вокруг лепестками, и никто не может остаться равнодушным к этому безумству. Так и ты. И нас с тобой тоже когда-нибудь засыплет этим розовым снегом новых начинаний. Если что — звони. У меня в телефоне записаны все экстренные номера, включая службу спасения от Максимова компота, таксиста, который понимает по-русски «срочно и подешевле», и психолога, специализирующегося на последствиях жизни с русскими программистами».
Я легла, прижав записку к груди, и слушала, как за окном мигает неон вывески «Рамен №1», словно подмигивая мне и желая удачи. По карнизу застучали, отбивая дробь, последние капли дождя, а в соседней комнате Тарас о чём-то горячо и громко спорил с Иошито, вероятно, о целесообразности добавления в классический рамен клубничного варенья «для придания летних ноток и борьбы с сезонной хандрой». И этот хаос, этот тёплый, нелепый, пахнущий имбирём, пельменями, старой бумагой и надеждой хаос, был моим новым домом. А завтра... завтра начиналась школа. С бантом-медузой, кальмаром-хранителем под формой и целым арсеналом дурацких советов от моей новой, сумасшедшей семьи. Было страшно. Но впервые за долгое время этот страх был смешан с чётким, острым, обжигающим, как васаби, чувством: что бы там ни случилось, как бы ни было трудно, это будет интересно. Это будет моё собственное, уникальное, токийское приключение.
Обновлено: 22.01.2026