Глава 131 — Глава 131

Сонпхиль взял со стойки спортивный тейп и протянул его Джинджер. Она взяла тейп и принялась заклеивать колено. Несколько раз согнув и разогнув ногу, она, словно убедившись, что всё в порядке, поднялась. — Спасиба. — Не за что. Дело едва не кончилось бедой. На крик Джинджер сбежались все, кто ещё был в академии. Танцоры, чьи тела отточены до совершенства, тут же окружили Сонпхиля, защищая девушку. Если бы его английский был хоть немного хуже, он бы оттуда живым не ушёл. — Ара сказала, вы уже ушли. — …Вы шпионить пришёль? Это вас Ара прислаля? «Шпионить». А словарный запас у неё что надо, даже иероглифы знает. Вот только с корейским пока не очень. Окончания проглатывает, да и говорит так, будто я её ровесник, а не старший по должности – это Чо Ара–то её «прислала». «Забавно», – мелькнуло у него в голове. — Нет. Я мимо шёл, увидел свет. Кроме вас с Арой здесь ведь никого не бывает. А ещё… я хотел попросить у вас автограф. — Автограф? Мой автограф вам нужьна? Она выглядела совершенно сбитой с толку. — Да. Я ваш фанат. Фанат Chaos. Но при этих словах Джинджер совсем не обрадовалась. Сонпхиль хорошо разбирался в людях, и сейчас он ясно видел – ей это неприятно. — Хорошо. Где расписаться? Сонпхиль протянул ей ручку и листок бумаги, который захватил вместе с тейпом. Она принялась выводить иероглифами своё имя. Это был не просто росчерк пера. Словно работая кистью, она сперва нарисовала контуры иероглифов, а затем аккуратно закрасила их изнутри. Автограф получился потрясающий – настоящее произведение искусства. Сонпхиль этого не знал, но её имя, Лин Мэй, было написано каллиграфическим стилем Оуян Сюня. Рядом она добавила свой сценический псевдоним: «Джинджер». Сонпхиль почувствовал укол сожаления. «Эх, получить бы такой на настоящей фотокарточке…» — Спасибо. Вам очень идёт ваше имя. Сонпхиль подумал, что её родители были весьма дальновидны, назвав дочь Мэй – «красавица». Джинджер на это лишь тихо хмыкнула – комплимент её явно не обрадовал. Как же это не похоже на ту девушку, что он видел на фан–встрече в прошлой жизни. Да, шокирующий факт: Сонпхиль, будучи тридцатипятилетним мужчиной, однажды ходил на фан–сайн группы Chaos! В Success Entertainment его потом долго подкалывали, спрашивая, не в стан ли врага он на разведку ходил. «Конечно, сейчас не фан-сайн», – одёрнул он себя. Может, он просто вломился без спроса посреди тренировки, и ей это неприятно? Но нет, её реакция была не просто досадой. — Вам неприятно, что я ваш фанат? Потому что я из конкурирующей компании?… А, нет, это уже слишком. Потому что из другой фирмы? Джинджер не ответила. — Вы… ненавидите своих фанатов? Она по–прежнему молчала, но Сонпхиль не мог не заметить, как дрогнул её взгляд. «Ара говорила, что Джинджер стала айдолом только из-за денег». Конечно, многие идут в эту индустрию ради заработка. Некоторые и впрямь относятся к общению с фанатами как к услуге, за которую им платят. Но у Джинджер, похоже, была неприязнь к самим фанатам как к явлению. Сонпхиль решил не допытываться. Ещё пара вопросов, и его фанатскому сердцу будет больно… — Я буду тренироваться, – объявила Джинджер, давая понять, что перерыв окончен, а ему пора уходить. — Но у вас же болит колено. И лодыжка тоже. Может, лучше отдохнуть и продолжить завтра? — Всё в порядке. Не первый день болит, и не второй. — Я говорю вам это как менеджер, как человек, который видел много айдолов. Вам действительно стоит отдохнуть, – с нажимом произнёс он. Джинджер ответила с холодной усмешкой. — Вы взяли мой автограф, значит, вы тоже мой фанат, не так ли? — Да, я фанат. — А раз вы фанат, то хотите видеть на сцене моё идеальное выступление, так? Ради этого я и тренируюсь. Для фанатов. Так что не обращайте внимания и просто уйдите. Терпеть боль, доводить себя до совершенства и выходить на сцену. Разве не этого хотят фанаты? Говорила она тихо, но в голосе звенела сталь. Казалось, она выплёскивала всю свою обиду на Сонпхиля – первое живое воплощение «фаната», с которым ей довелось поговорить. Осознав, что невольно высказала часть своих истинных мыслей, она вздрогнула и тихо добавила: — Пожалуйста, сделайте вид, что не слышали. Сонпхиль – сотрудник другой компании. Он мог запросто использовать её слова, распустить слухи по всей индустрии и поставить под угрозу её карьеру. Она сболтнула лишнего. — Джинджер. Вы всё это время тренировались, терпя такую боль? — …А разве это не естественно? Тренер Син Тхэун как–то говорил, что уровень айдолов постоянно растёт, особенно в танцах. И дебютная песня Chaos была тому ярким примером – хореография невероятной сложности. Даже Чо Ара, увидев их первое выступление, потеряла дар речи. «Сколько же сил они вложили, чтобы достичь такого уровня?» – с восхищением говорила она, преклоняясь перед их упорством. Сонпхиль тогда тоже был впечатлён, но в то же время подумал: «Неужели это того стоит?» Чтобы выделиться, чтобы показать первоклассное шоу, они исполняют хореографию запредельной сложности. В ней нет ни единой свободной секунды, ни одного проходного движения – каждый жест, каждый шаг отточен и бьёт точно в цель, как коронный элемент танца. Но такая хореография сжигает артиста. Танец, который так восхищает зрителей, на самом деле перемалывает молодые суставы, изнашивает тела, чтобы спустя годы вернуться к ним невыносимой болью. — Я должна быть лучшей. Мои песня и танец должны быть безупречны. Поэтому боль – это естественно. Страдание – это естественно, – произнесла она. Она не договорила, но Сонпхиль и так понял, о чём она думает. «Потому что фанаты этого хотят». Хотят видеть на сцене яркое, безупречное шоу. И KS Энтер требует от своих айдолов приносить здоровье в жертву сложной хореографии. Джинджер приняла эти правила, научилась терпеть мучительную боль и со временем стала воспринимать её как нечто должное. Для неё боль стала синонимом успеха. — Джинджер, фанаты не этого хотят. Они не хотят, чтобы вам было больно. Она фыркнула. — Да неужели. Фанатам плевать, насколько мне больно. Им нужно только красивое шоу. Эгоисты, которые питаются чужой молодостью. Ищут в других то, чего нет у них самих. Джинджер от этого тошнило. Получать суррогатное удовольствие, наблюдая, как другие сжигают свою жизнь… — Нет, Джинджер, это не так! Сонпхиль повысил голос, и холодная маска на лице Джинджер треснула. Она была поражена. — Что «не так»? — Фанаты… они выбрали вас, чтобы стать счастливее. — …Что вы сказали? «Выбрали меня, чтобы стать счастливее?» — Фанаты хотят быть счастливыми. Вместе с вами. Они стали вашими фанатами, потому что хотят видеть вас счастливой. Они до безумия голосуют на премиях в конце года. Скупают по несколько копий одного и того же альбома, желая своей группе успеха. Не спят ночами, вычищая форумы от хейтерских комментариев, чтобы их кумир случайно не наткнулся на них. Сутками напролёт стримят одну и ту же песню, чтобы поднять её в чартах. Яростно протестуют, когда агентство нагружает айдолов невыносимым расписанием. А потом получают свою награду – улыбку и благодарность айдола со сцены. Одна фраза «Спасибо вам, наши фанаты» заставляет их плакать от счастья, разделяя этот момент со своим кумиром. Фанаты выбирают айдолов, чтобы стать счастливыми. И счастье айдола становится их собственным счастьем. — Они радуются, когда счастливы вы, и грустят, когда грустите вы. Джинджер не понимала. Слова достигали её слуха, но разум отказывался их принимать. Она лишь беззвучно шевелила губами, прежде чем наконец выдавить: — Что это… Разве это не странно? Джинджер рухнула на пол. — Эти люди никогда не видели меня вживую. И они меня любят? За что? Кем они меня считают, чтобы радоваться моему счастью? И грустить вместе со мной? Для них я даже не настоящий человек. Я для них вообще реальна? Разве можно любить того, кто показывает тебе только свою лучшую сторону? — Джинджер, вы когда–нибудь кого–нибудь любили? — Нет. Сонпхиль опешил. «Лжёт? Должно быть, лжёт. Как можно ни разу в жизни никого не полюбить?» Он сбился с мысли. — Я… никогда никого не любила. «А, это её в агентстве так научили?» – подумал он, но тут же отмёл эту мысль. Слишком уж много гнева было в её лице для заученной фразы. — Кхм. Ну, знаете, когда видишь очень красивого человека, то цепенеешь и не можешь пошевелиться. Понимаете? — Не понимаю. — …Ну, со мной так бывает. И с большинством людей тоже. Это значит, что ты влюбился. Поэтому и не можешь нормально двигаться. «Что, если я покажусь ей странным? Что, если скажу что-то не то? Что, если я ей не понравлюсь?» Каждый хоть раз в жизни робел и начинал заикаться перед человеком, который ему нравится. Всё это – от страха быть отвергнутым. — Но когда ты любишь айдола, всё иначе. Нет риска быть отвергнутым, поэтому фанаты могут так легко и быстро влюбляться в своих кумиров. Это безусловная любовь: они любят айдола, веря, что и он будет любить их в ответ. — Вы сами сказали, что для фанатов вы будто не настоящий человек. И в чём–то вы правы. — Что? Так в итоге… — Но их любовь – настоящая. Джинджер вздрогнула. — Они искренне желают вам счастья. Ни один фанат не захочет видеть, как вы страдаете. Ваше желание показать им лучшее выступление достойно восхищения, но никто не хочет, чтобы вы делали это ценой своей боли. Потому что когда больно вам, больно и мне. Сонпхиль произнёс это медленно и отчётливо, вкладывая в каждое слово всю свою искренность: — Если больно, если тяжело – можно остановиться. Джинджер молча смотрела на Сонпхиля, а потом с трудом выговорила: — Такие… такие слова… Таких слов… * * _ Джинджер, Лин Мэй. Кряхтя, маленькая девочка тащила ведро. Полное до краёв, оно было неподъёмным для её детских рук. Мэй вытерла пот и подняла глаза. Над ветхими карнизами их трущоб возвышался небоскрёб. Может, там, в заоблачной выси, живут боги? Ведь ни она, ни её семья, ни кто–либо из соседей никогда не бывали в таких местах. Простым смертным туда путь заказан. Мэй безжизненным взглядом посмотрела на ведро, снова взялась за него и поплелась домой. Домой – в свой курятник. Густонаселённый многоквартирный дом, похожий на птицеферму. Сотни чёрных окон, словно сотни глаз, впившихся в стену. Одно из этих окон было её. Наньнин, столица Гуанси–Чжуанского автономного района Китая. В этом оживлённом семимиллионном мегаполисе семья Мэй влачила своё существование в ветхом доме–курятнике. — Мама, я принесла воду. — Умница. В их доме было тесно. Проходы были такими узкими, что в них едва мог протиснуться один человек. Мэй села на грязную кровать и уставилась в крошечное, размером с её лицо, окошко. За ним в грязной дымке тонули грязные дома, по двору бегали грязные дети. Она могла смотреть на эту картину часами. Других развлечений она не знала. — Я пришёл. Вернулся отец. Мэй поняла – её короткий отдых окончен. Её отец был рабочим–мигрантом, одним из тех, кто покинул деревню в поисках заработка в городе. В Китае есть классы. И пусть большие шишки твердят о демократии, общество всё равно чётко разделено на касты. Её отец, её семья – они были отбросами, осадком на самом дне социума. Говорят, им ещё повезло – есть те, кто живёт ещё хуже, без прописки, без документов. «И это называется „повезло“? — думала Мэй. — Как же тогда живут те, без документов? Я не знаю». — Водки. Мать принесла отцу дешёвого пойла. Некоторое время в комнате слышалось только бульканье. — Сука. Отец начал с ругани. — Что это за свинарник! Не могла прибраться?! А потом – звуки ударов. Сдавленный, на грани срыва крик матери. Мэй сидела неподвижно. Отец двинулся к ней, но мать заслонила её собой. И побои продолжились. Мэй больше не плакала. Она давно поняла, что слёзы маленькой девочки ничего не изменят. — Мэй, моя Мэй… Под пьяный храп отца мать обняла дочь, поглаживая её по щеке. — Потерпи ещё немного. Скоро для тебя настанут хорошие дни. Дрожащим голосом, с застывшими в уголках губ слезами, она утешала Мэй. Нет, она утешала саму себя. — Мэй, ты благословенна. Твоя внешность – это дар богов. Поэтому скоро, совсем скоро ты будешь жить в лучшем месте. Ведь ты – Мэй, «красавица». С этими словами, утешая саму себя, мать обычно и засыпала. Так и тянулась их жизнь. Мэй увядала день за днём, думая, когда же наконец наступят те самые «хорошие дни». В шестнадцать лет. Этот день настал. — Мэй, удачной дороги. Отец в тот день был на удивление весел. Ей даже выдали новую одежду. Вместе с матерью Мэй отправилась в центр города, где никогда в жизни не была. Чистые машины. Люди в красивой одежде. Молодые парни и девушки с последними моделями мобильных у уха и пакетами из магазинов в руках. Все они обладали тем, чего у Мэй никогда не было. — Мэй, нам туда. Вон в то здание. Мать указала на тот самый небоскрёб, который Мэй с детства считала обителью богов. Благодаря своему «небесному дару» она отправлялась туда, куда, как ей казалось, она никогда не сможет даже ступить. — Будь умницей, хорошо себя веди, Мэй, моя Мэй… Мать, как всегда, гладила её по щеке, утешая. Мэй кивнула. Отстранившись от матери, она пошла в указанном направлении. Шаг. Ещё шаг. Она шла вперёд. И обернулась. Мать всё ещё смотрела ей вслед. — Мама, мне страшно. Мать снова погладила её по щеке. — Мэй. Бояться – это естественно. Жить тяжело – это естественно. Жизнь вообще трудная штука. Слова, которые она слышала сотни, тысячи раз. — Бояться, страдать и мучиться – это естественно… Мэй кивнула. Но на этот раз она не смогла принять эти слова как обычно. Слёзы, высохшие, казалось, навсегда, снова потекли по щекам. Она с трудом отвернулась от матери и пошла к своей цели. Она шла и шла. А когда обернулась, матери уже не было. Теперь ей некуда было возвращаться. Оставалось лишь идти вперёд, в обитель богов. [~♬] По пути откуда–то донеслась музыка. Мелодия тотчас захватила её внимание. Такой чистый звук. Не сравнить с их дешёвым радиоприёмником. Мэй посмотрела в ту сторону, откуда лился звук. Она едва умела читать, знала всего пару сотен иероглифов, но два из них на вывеске здания смогла разобрать. «Культура». Из этого места, над которым висела вывеска «Культура», неслась поистине райская мелодия. Перед зданием выстроилась очередь из сотен молодых девушек. Мэй вгляделась в растяжку над входом. — Кей… Эс… Энтер? А потом она увидела слово «айдол». Айдолы… это ведь те, кто танцует и поёт по телевизору. Мэй замерла. Она была готова стоять здесь вечно, лишь бы слушать эту музыку. Песня была не на китайском, но, слушая её, Мэй забывала обо всём на свете. А может, заставляла себя забыть. Забыть о реальности, в которой совсем скоро её, как вещь, продадут незнакомцу. — Эй, ты. Солнце уже садилось. Мэй очнулась. У входа в здание стоял какой–то мужчина и указывал прямо на неё. — На прослушивание? — …Прослушивание? — Собираешься пробоваться? Ты последняя. — А что такое прослушивание? — Чего? Мужчина опешил, но всё же принялся объяснять, что такое прослушивание, кто такие айдолы, что за экзамены нужно сдать и что такое KS Энтер. На такие утомительные разъяснения он пошёл лишь по одной причине – из–за внешности Мэй. Её небесного дара. — Я попробую. Мэй вошла в здание. Это был первый самостоятельный выбор в её жизни. И цена этого выбора оказалась горькой. — Ты совсем отцу перечить вздумала?! Кулак отца обрушился на «благословенное» лицо Мэй. Она сплюнула кровь и поползла по полу. Мать заслонила её собой. — Уйди с дороги! Звук пощёчины. Обычно после такого мать бы упала. Но в этот раз она устояла на ногах и в упор посмотрела на мужа. От её взгляда отец невольно попятился. — Дорогой, прошу тебя. Давай отпустим её? Хотя бы на год. Всего на один годик. Наша Мэй… Мать отвернулась от него и снова погладила дочь по щеке. — …она ведь такая красивая. Она благословенна. После этого Мэй уехала в Корею. Она работала на износ. Её жизнь была похожа на бесконечную пытку – она харкала кровью и грызла землю. Было больно. Но боль – это естественно. Такова жизнь. * * — Если больно, если тяжело – можно остановиться. Голос Мэй – голос Джинджер – дрогнул. Дрогнул вместе с верой, которая поддерживала её всю жизнь. — Такие… такие… такие слова… Никто и никогда не говорил Джинджер, что можно остановиться. Ни мать. Ни KS Энтер. Ни другие участницы группы. Никто. — Если больно… если тяжело… можно остановиться? — Да. Никто не хочет, чтобы вам было больно. _