Под его строгим взглядом Е Юньтин виновато опустил глаза, чувствуя, что эти слова касаются и его прошлых обид.
Треск!
Треск!
Полено в огне разломилось, выбросив сноп искр. В комнате повисла тяжелая тишина.
Е Тянь отряхнул руки, встал и обвел детей серьезным взглядом:
— Как отец, я обязан не только кормить вас, чтобы вы не умерли с голоду. Мой долг — воспитать вас людьми. Тупо угождать вам во всем — это безответственность. Что касается моих прошлых грехов… просто дайте мне время. Я всё исправлю и всё возмещу. Верите вы мне или нет — дело ваше.
Его глаза, обычно мутные или бегающие, сейчас сияли твердой решимостью и искренностью. Это был взгляд совершенно другого человека. Неужели за два дня можно так измениться? Е Юньтин смотрел на отца с недоверием и надеждой.
Огромная тень Е Тяня накрыла Сяо Цзяна. Малыш задрал голову, глядя на отца с немым обожанием. Казалось, еще секунда — и он захлопает в ладоши.
Е Шуансюэ лишь упрямо поджала губы. Она ни за что не признает, что он прав.
«Собака Е Тянь!» — мысленно огрызнулась она.
Решив, что воспитательная беседа затянулась (слишком много морали вредит детскому восприятию), Е Тянь сменил гнев на милость. Если правильно их направлять, глядишь, и не вырастут из них главные злодеи этого мира. Спокойная жизнь куда лучше.
Он развернулся и достал со своей кровати сверток.
Три пары глаз приклеились к его рукам.
Только Сяо Цзян, не удержавшись, потер ладошки:
— Это подарки брату и сестре!
Подарки?
Глаза Е Шуансюэ вспыхнули. Она вытянула шею, пытаясь заглянуть внутрь свертка, забыв про обиду. Е Юньтин же был в полном недоумении. Что еще задумал этот человек?
— Это для Сяо Цзяна.
Е Тянь извлек из ткани пару черных хлопковых сапожек. Работа была добротной: стежки ровные, плотные, подошва надежная. Но главное — голенище было оторочено густым серым мехом. Одного взгляда хватало, чтобы понять, насколько они теплые. Дети никогда в жизни не видели такой роскошной обуви. Неужели Е Тянь действительно отдаст их?
— Это правда… мне? — Щеки Сяо Цзяна стали пунцовыми от волнения. Он смотрел на ботинки так, словно хотел просверлить в них дыру взглядом.
— А ты думаешь, они налезут на мою ногу? — усмехнулся Е Тянь.
Малыш подпрыгнул с бревна, на котором сидел, и, словно загипнотизированный, пошел к отцу, не сводя глаз с обновки.
Когда Е Тянь вложил сапожки в его маленькие ручки, из глаз ребенка брызнули слезы. Он гладил грубую ткань, прижимал обувь к груди, как величайшее сокровище мира.
— Это мои первые ботинки… — бормотал он, глотая слезы. — Мои собственные… У меня теперь есть свои теплые сапожки…
Сердце Е Тяня сжалось. Вспомнив, в какой нищете держал детей прежний владелец тела, он протянул руку и ласково потрепал сына по макушке:
— Ну, не плачь. Когда папа заработает много денег, он купит тебе сапоги еще лучше. Кожаные!
Сяо Цзян послушно кивнул, шмыгая носом.
— Ну же, примерь! Чего стоишь, обнимаешь их?
— А это — старшему.
На свет появилась точно такая же пара, только мех на ней был черным, как вороново крыло. Так и различать проще, да и строгий черный цвет больше подходил холодному, замкнутому характеру Е Юньтина.
Мальчик опешил.
За эти два дня он привык наблюдать со стороны. Ему казалось, что отец больше заботится о младших, о малыше и сестре. Он уже смирился с мыслью, что ему ничего не достанется. И вдруг — обувь. Для него.
Е Юньтин медленно встал, опустил голову, пряча покрасневшее лицо:
— Спасибо.
— Ты мой сын. Покупать тебе обувь — это нормально, — Е Тянь протянул руку, желая по-отечески похлопать парня по плечу.
Е Юньтин рефлекторно дернулся, уклоняясь от прикосновения.
Рука Е Тяня застыла в воздухе.
Воздух в комнате мгновенно сгустился. Сяо Цзян и Е Шуансюэ в ужасе замерли. Зная прежнего Е Тяня, за такое оскорбление он мог подвесить их всех под потолок и избить до полусмерти. Что же наделал брат?
— Ха-ха-ха! Ты что, застеснялся, парень?
Громогласный смех Е Тяня разрядил обстановку. Он сделал вид, что ничего не заметил, ничуть не обидевшись. Дети с облегчением выдохнули, а Е Юньтин почувствовал, как напряжение покидает его тело.
Увидев, что братья с подарками, Е Шуансюэ распахнула свои огромные глаза еще шире. Она перевела взгляд на сверток.
«Маленькая тиранша» больше не могла терпеть. Е Тянь молчал слишком долго.
— А… а мне? — робко пискнула она, поднимаясь с места.
Нет такой девочки, которая не любила бы красивые вещи. Даже если тебе пять лет и ты будущая гроза мира боевых искусств. Она смотрела на отца с таким выражением лица, будто у неё болел живот — смесь надежды и страха.
Е Тянь намеренно сохранял суровое лицо и молчал.
Е Шуансюэ опустила голову. Плечи её поникли. «Конечно, он мстит мне, — с горечью подумала она. — Мало того, что булку не дал, так теперь и без обуви оставит». Губы её задрожали, на глаза навернулись слезы обиды.
Сейчас в ней не было ни капли от той свирепой воительницы, которой она могла стать. Просто маленькая, обиженная девочка.
Е Тянь едва сдерживал улыбку, глядя на неё сверху вниз. Наконец, он протянул руку.
На его ладони лежали чудесные, ярко-красные сапожки, на носах которых были искусно вышиты маленькие львы. Они выглядели изящно и мило. Лев — царь зверей, кому как не ей носить такое?
Е Тянь с улыбкой наклонился к ней:
— Нравится?
Е Шуансюэ застыла. Она моргнула раз, другой, не веря своим глазам.
— Это… мне?
— Я… я…
Слова застряли в горле. Внезапно она выхватила сапожки из рук отца, прижала их к груди и разрыдалась в голос:
— Вонючий Е Тянь! Не думай, что я скажу тебе спасибо! Не нужны мне твои подачки!
Слезы текли ручьем, тело содрогалось от рыданий, но сквозь пелену слез она то и дело косила глазом на обновку, боясь выпустить её из рук.
«Вот уж воистину, женщина говорит одно, а думает другое», — усмехнулся про себя Е Тянь, качая головой.
Братья смотрели на сестру, которая одновременно плакала и улыбалась, и тоже беззвучно хихикали. Е Шуансюэ, которая ничего не боялась и была упряма как осел, только с новым отцом становилась такой.
— Ну хватит реветь, — сказал Е Тянь. — Слезы капают на новые ботинки, испачкаешь ведь.
Плач оборвался мгновенно, словно кто-то выключил звук.
— Испачкала? Где?! — Е Шуансюэ в панике уставилась на сапожки, вращая их в руках.
Увидев лишь пару мокрых пятнышек от слез, она поняла, что её снова разыграли. Лицо её вспыхнуло пуще прежнего. Надув губы, она протопала в свой угол — «собачье гнездо», как они называли свои постели, — бережно поставила обувь и, выпрямившись, грозно заявила, сдвинув брови:
Обновлено: 18.02.2026