Когда Ни Дачжуан пришел в парикмахерскую «Моли» во второй раз, на нем была плотная шапка.
Он сидел в кресле для мытья головы, раздраженно дергая себя за макушку, но шапка словно приклеилась к голове и не двигалась ни на миллиметр.
— Помогите мне! — его взгляд, устремленный на Моли, был одновременно жалким и пугающим.
Моли стояла позади него. Она протянула свои белые пальцы и слегка провела ими вокруг его головы.
Словно по волшебству, шапка с негромким звуком упала в керамическую раковину.
Но вместе с ней выпали и окровавленные волосы Ни Дачжуана, прилипшие к серой ткани, словно безжизненная сухая трава.
Он же, ничего не заметив, откинулся в кресле.
Моли открыла кран. Теплая вода полилась на голову Ни Дачжуана, смывая огромные комья грязи, и черная раковина наполнилась желто-коричневой жижей.
Ни Дачжуан почувствовал неимоверное облегчение и глубоко вздохнул:
— Столько дней мучился, и только сейчас наконец полегчало.
Моли иронично изогнула губы. Не отрывая взгляда от его макушки, она тихо замурлыкала песню:
— «Глиняная кукла, глиняная кукла, одна глиняная кукла...»
Ни Дачжуан вздрогнул всем телом, будто его ошпарили кипятком. Его голос прозвучал хрипло и пронзительно:
— Нет, не надо эту песню!
Сказав это, он словно осознал свою оплошность и заискивающе добавил:
— Просто поговори со мной, поговори, и мне станет лучше.
Моли послушно кивнула и сделала напор воды в кране посильнее.
— Если не хочешь слушать песню, может, мне рассказать тебе историю?
Ни Дачжуан не ответил. Он лежал с запрокинутой головой и под шум теплой воды начал издавать легкое похрапывание.
Моли не обратила на это внимания и продолжила сама по себе.
— Тридцать лет назад в горах Циньлин был маленький уездный город под названием Люба. К северу от Люба — горы, с востока и запада — реки. Место живописное, окруженное горами и водой, там жили многие поколения крестьян.
Горы были высокими, а тропы опасными, поэтому жители строили свои дома на равнине у подножия, недалеко от единственного выхода из южного ущелья. Столетиями они жили в мире и покое, разводя кур и свиней, ведя простую и счастливую жизнь.
Так продолжалось до того лета тридцать лет назад, когда погода стала до странного аномальной.
В июне началось нашествие саранчи. Между двумя горами словно поднялся желто-земляной смерч; мириады насекомых заслонили небо, опускаясь на землю гигантской сетью и пожирая всё живое на своем пути.
В июле начались проливные дожди. Солнца не было видно целых тридцать дней. Повсюду валялись обломанные ветви и увядшие листья. Разгар лета казался глубокой осенью. Межи на полях превратились в пруды, и стоило сделать шаг, как человек по пояс увязал в иле.
Старики в деревне словно предчувствовали беду и тем летом один за другим уходили из жизни.
Ни Дачжуану тогда было чуть больше десяти лет. Он хорошо помнил, что почти у каждого ребенка его возраста в деревне на рукаве была траурная повязка, которую не снимали всё лето.
В августе сошел оползень.
Был день, но стало темно, хоть глаз выколи. Камни и деревья перемешались в гигантской массе грязи, которая поглощала всё на своем пути, медленно продвигаясь вперед, подобно огромному чудовищу.
Ни Дачжуан в оцепенении смотрел, как горы, которые он считал своими друзьями, превращаются в божеств смерти. В этот момент мать с сестрой на руках подбежала к нему и потянула за собой.
— Беги! Скорее беги! — кричала мать.
— Папа... папа всё еще в горах... — бормотал Ни Дачжуан, но ноги словно сами знали дорогу, и он покорно следовал за матерью, проваливаясь в грязь.
Все бежали на юг, прочь из ущелья.
Грязь смешивалась с дождевой водой. Грубые матерчатые туфли быстро превратились в лохмотья, а подошвы ног, израненные об острые камни, кровоточили. Но Ни Дачжуан уже не чувствовал боли, он механически продолжал идти вперед.
Они шли целый день и только в полной темноте выбрались из ущелья Люба в более просторный уезд Фэнсянь.
Здесь не было слышно грохота гор, а над головой не лил нескончаемый дождь. Выжившие жители деревни сбились в кучу, словно новорожденные поросята, пересчитывая уцелевших.
Только тогда Ни Дачжуан вспомнил об оставшемся в горах отце и, уткнувшись в плечо матери, тихо зарыдал.
Маленькую сестру, которая еще лежала в пеленках, мать всю дорогу несла на спине, привязав выцветшим синим куском ткани. Мать так устала, что не могла разогнуть спину; оттолкнув сына, она легла на землю, тяжело дыша.
Он взял сестру и положил её рядом с матерью, которая лежала с полузакрытыми глазами, а сам свернулся калачиком рядом с ними.
Но вскоре пришла беда похуже оползня.
Голод.
Более сотни жителей, оказавшихся в почти безжизненной горной лощине после катастрофы, страдали от голода и боли.
И до этого времена были не самыми сытыми, а после месяцев бедствий все окончательно истощали.
Некоторые молодые люди не выдерживали: чтобы спастись, они обматывали ноги сухой травой и уходили дальше из гор.
Ни Дачжуан тоже хотел уйти, но с одной стороны была мать, горевшая в лихорадке, а с другой — младенец в пеленках. Он не мог сделать и шагу.
На четвертый день старики, женщины и дети, оставшиеся в горах, наконец дождались военных вертолетов.
Ни Дачжуан в восторге закричал, но его хриплый голос полностью потонул в гуле двигателей.
Пролетавшие вертолеты сбрасывали ящики с провизией. Ни Дачжуан с криком бросился к ящику, упавшему неподалеку.
Кто-то бежал быстрее него, кто-то был сильнее.
Один из ящиков разбился об землю. Ни Дачжуан, не жалея себя, просунул руку сквозь обломки досок и в борьбе с десятками других рук выхватил несколько пачек деформированного галетного печенья.
Дрожащими руками он разорвал упаковку и начал жадно заглатывать сухие галеты. Он проглотил две штуки подряд, покраснев от того, что еда застряла в горле, но всё равно хотел вцепиться в последний кусок.
Однако чья-то холодная рука остановила его. Грубые пальцы крепко вцепились в печенье и не отпускали.
Ни Дачжуан в ярости обернулся и наткнулся на умоляющий взгляд матери.
— Оставь... оставь немного сестре.
Она бредила от жара еще с позавчерашнего дня. Ни Дачжуан не мог представить, какой ценой она заставила себя подняться с земли и доползти до него с сестрой на руках. Её иссохшее лицо напоминало череп с широко открытыми, налитыми кровью глазами.
Ни Дачжуан не хотел отпускать.
«Каждый сам за себя. Когда сошел оползень, разве ты не бросила отца и не сбежала сама?» — темные мысли кружились в голове Ни Дачжуана, превращая его в бесчувственного зверя.
Но под её упорством силы в его пальцах постепенно угасли.
Он разжал руку и увидел, как мать с облегчением выдохнула и начала разламывать последний кусок печенья, по крошке скармливая его сестре.
— Через полмесяца твоей сестре исполнится год, — мать заискивающе улыбнулась ему, пытаясь пробудить в нем родственные чувства. — Сестренка еще ни разу не праздновала день рождения... Еще через несколько дней она начнет ходить, заговорит и узнает, что это старший брат спас ей жизнь.
Ни Дачжуан отвернулся, но ярость в его сердце вспыхивала вновь и вновь.
«Всего лишь бесполезная девчонка, обуза, за которую и гроша не дадут. В деревне многих новорожденных топили, а тут при побеге еще и этот балласт тащить. Неужели я должен погибнуть вместе с тобой?»
Он не хотел умирать.
Та ночь была самой тихой в жизни Ни Дачжуана. Кто бы мог подумать, что на пустоши, где собрались десятки людей, может быть так тихо. Звезды усыпали небосвод, и Ни Дачжуан смотрел, как сияние звезд постепенно сменяется бледностью рассвета.
Высокие горы закрывали восходящее солнце.
Неподалеку послышалось шуршание. Семья из пяти человек, у которых еще остались силы, решила утром пятого дня покинуть эту пустошь и идти дальше к выходу из гор.
Ни Дачжуан стиснул зубы и рывком сел, собираясь незаметно последовать за ними.
Но его лодыжку мертвой хваткой сжала холодная рука.
Он опустил голову и снова увидел умоляющий, жалкий взгляд матери.
Но в этот раз её глаза были безжизненными, она смотрела в никуда, не реагируя даже на взмахи его руки перед лицом.
Ни Дачжуан понял: мать ослепла.
Дыхание смерти, словно черный туман, окутало её истощенное лицо, на котором были видны пульсирующие вены.
Собрав последние силы, она вложила дочь в руки сына.
— Я родила шестерых, но выжили только вы двое... Забери её, забери с собой, дай ей шанс выжить. — В ней проснулась такая сила, что её пальцы впились в тыльную сторону ладони сына. — Вы одной крови, плоть от плоти. Если бы не было никакой надежды, я бы не просила. Но у тебя еще есть силы, умоляю, умоляю, спаси сестре жизнь...
Если мать умрет, годовалый младенец на этой пустоши станет добычей волков уже через пару часов.
Ни Дачжуан сжал кулаки. Мать крепко обнимала его за ногу, словно не собиралась отпускать даже после смерти, если он не согласится.
Он медленно принял сестру.
— Я понял.
Подражая матери, он привязал сестру к спине и, не оборачиваясь, последовал за той семьей, которая уже успела отойти на расстояние. Он ушел далеко, но ему всё казалось, что он чувствует на себе взгляд матери.
Односельчане, увидев сестру на спине Ни Дачжуана, были тронуты. Глава семьи, который всю дорогу нес на себе восьмидесятилетнюю мать, сочувственно похлопал парня по плечу.
В пути они заботились о Ни Дачжуане и, несмотря на ограниченные запасы еды, не забывали выделить долю для брата и сестры.
Ни Дачжуан лишь молчал.
В его груди затаился маленький зверь.
С каждым шагом он нашептывал ему на ухо: «Мне четырнадцать, а сестре нет и года. Неужели следующие десять лет я должен буду в одиночку тащить её на себе?»
«Всего лишь девчонка, на которую жалко тратить еду... Мать сказала, что из шестерых выжили только двое. Неужели она думает, что я не знаю, почему?»
Его губы искривились в ироничной усмешке.
Он отчетливо помнил те сцены. Когда бабушка была еще жива, мать лежала на кане и с мокрыми от пота волосами и покрасневшими глазами умоляла о чем-то. Бабушка с раздражением поднимала новорожденного, смотрела между ног, и её морщинистое лицо тут же становилось хмурым. Она без колебаний отбрасывала ребенка, словно лягушку, в бамбуковую корзину в углу. «Не прокормим эту дрянь...»
Деревню с востока и запада окружали реки.
Плачущего младенца клали в бамбуковый таз и пускали по воде — неважно, по какой реке, пронзительный крик затихал уже через мгновение.
«Остальные сестры не прожили и дня. Ей повезло, что бабушка умерла, иначе и она бы не залежалась...»
Ни Дачжуан, стиснув зубы, думал: впереди целая жизнь, почему он должен быть связан этой девчонкой?
Но мать ценой своей жизни спасла этого ребенка, и на него смотрели столько глаз односельчан. Как же избавиться от этой обузы, чтобы никто ничего не заподозрил?
Он шел молча, прижимаясь к склону горы. Его шаги становились всё медленнее, и постепенно он отстал от той семьи.
Смеркалось, на землю опускалась ночь.
Сердце Ни Дачжуана забилось чаще.
Слева была скала, справа — пологий склон. Если в ночной тьме пеленки на спине ослабнут, и ребенок скатится вниз, кто заметит это до рассвета?
Нужно дождаться, когда станет еще темнее, и тогда он навсегда избавится от этой обузы, которая и так должна была давно умереть.
Но именно в этот момент.
Вдалеке блеснул белый свет, послышались отдаленные крики.
Ни Дачжуан резко поднял голову и увидел, как односельчане оглядываются и кричат ему:
— Грузовики спасателей впереди, на дороге! Мы спасены!
Кто-то с радостным воплем бросился вперед.
Ни Дачжуан внезапно замер.
В безнадежной ситуации появился выход.
Но в нем проснулся ужас.
Это был последний шанс.
Последний шанс избавиться от обузы.
Когда они сядут в грузовик спасателей, всё закончится, верно? Как он тогда сможет бросить сестру у всех на виду? Неужели следующие десять лет своей юности он должен будет провести, вытирая ей зад и кормя с ложечки?
Дорога перед ним словно перестала быть дорогой. Ни Дачжуан чувствовал, что шаг за шагом увязает в трясине, из которой не выбраться.
Множество мыслей пронеслось в его голове, и все они обрели форму, пока он шел от ущелья к дороге.
На склонах в уезде Фэнсянь тоже были небольшие оползни, перекрывшие тропы. Те, кто выбрался раньше, на ходу расчищали путь, строя временные переправы там, где дорогу преграждали грязь и камни.
Прямо на выходе из ущелья через грязевую яму был переброшен примитивный мостик из бревен.
Бревна были скользкими, вокруг царила тьма. Семья односельчан, поддерживая стариков и детей, осторожно перешла этот мостик и остановилась у машины спасателей, поджидая его.
Ни Дачжуан взглянул на свет фар вдалеке, решился и незаметно развязал узел пеленок на груди.
Шаг, еще шаг, третий.
Он шел уверенно и медленно, как и подобало.
Но когда он был на середине моста, он внезапно «споткнулся».
Ни Дачжуан чувствовал вину, поэтому играл свою роль до конца: он упал тяжело и сильно, с грохотом рухнув на бревна. Плохо скрепленные бревна сильно качнулись, одно из них ударило его по ноге, отозвавшись резкой болью.
— Сестренка! — закричал Ни Дачжуан.
Люди вдалеке тоже что-то кричали и бежали к нему.
Он лежал на бревнах, левая нога нещадно болела, сил не осталось, но его глаза были прикованы к свертку, упавшему в грязь.
Утром в день катастрофы мать надела на сестренку, которой скоро должен был исполниться год, светло-пурпурное нагрудное платьице.
Несмотря на все скитания последних дней, он отчетливо видел на нем искусно вышитые желтые цветы.
Спящий ребенок проснулся в момент броска и, упав в грязь, вдруг хихикнул и улыбнулся ему.
— Братик... — Он не знал, действительно ли она произнесла это слово или это была галлюцинация.
Он лишь видел, как в следующую секунду улыбающийся ребенок начал тонуть: грязь заливала рот, нос, глаза, волосы... и белую ручку, которой она отчаянно махала.
Глиняная кукла, совсем как глиняная кукла.
Перед тем как потерять сознание, Ни Дачжуан почему-то услышал строчку из детской песенки.
Он закрыл глаза, и последним его воспоминанием осталась невинная улыбка маленького ребенка.
Обновлено: 02.02.2026