Глава 2: Первый день на ферме, или Как корова съела мою гордость
Шок от пробуждения начал медленно отступать, уступая место холодной, ясной ярости и безотлагательным потребностям тела. Тело Юй Мин требовало пищи и воды с такой настойчивостью, какой Су Миша никогда не знала. Голод был не абстрактным чувством «пора перекусить», а физической болью, спазмом под рёбрами.
Она натянула грубую холщовую одежду, которая оказалась на размер велика и пахла сыростью и дымом. Осмотрела свою новую «комнату» — это была не комната, а чулан, отгороженный от основной хижины ветхой перегородкой. Ничего, кроме жесткой лежанки, старого сундука и паутины в углах.
Выйдя в основное помещение, она замерла. Бедность, которую она видела раньше только в документальных фильмах, била в нос и глаза. Глиняный пол, потрескавшаяся печь, сколоченный из грубых досок стол да пара табуреток. И две пары глаз, уставившихся на неё.
Мачеха, Лу Ши, помешивала что-то в котле с таким видом, будто собиралась варить яд. Её лицо всё ещё пылало от недавней злости. Мужчина средних лет, с опущенными плечами и потухшим взглядом — отец, Юй Те — сидел, сгорбившись, и избегал смотреть в её сторону. Именно его безволие, как поняла Су Миша из обрывков чужих воспоминаний, и позволило Лу Ши превратить жизнь его родной дочери в ад.
— Наконец-то соизволила, — прошипела Лу Ши, не оборачиваясь. — Каша в печи. После еды — корова, потом огород прополи, дров наколоть, воду из колодца принести. И не вздумай сачковать.
Су Миша молча подошла к печи. Каша представляла собой серую, безвкусную массу с комками. Она заставила себя съесть несколько ложек, запивая грубой водой из ковша. Энергии это дало мало, но хоть спазмы в желудке утихли.
Потом начался ад.
Ферма. Это громкое слово не подходило к тому, что она увидела: хлипкий загон, тощую корову с печальными глазами и кучу навоза, от которой слезились глаза. Задание было простым: вычистить загон, положить свежей соломы и покормить животное.
Су Миша, которая в прошлой жизни могла отдать распоряжение по благоустройству пятизвёздочного отеля одним звонком, встала в тупик перед вилами и лопатой. Металл был неудобным и тяжёлым. Солома цеплялась за лохмотья и колола руки. А корова, почуяв неуверенность, упрямо не хотела сдвигаться с насиженного места.
Она пыталась действовать логически: сначала убрать навоз, потом подмести. Но лопата не слушалась, комья грязи падали обратно. Когда она, наконец, решила подойти к корове, чтобы привязать её для чистки, та фыркнула и сделала резкий шаг в сторону. Су Миша от неожиданности поскользнулась на мокрой соломе и шлёпнулась прямо в ту самую лужу, которую только что пыталась убрать.
Унижение обожгло её щёки жарче любого солнца. Она лежала, чувствуя, как холодная грязь просачивается сквозь ткань, и слушала довольное мычание коровы.
Прополка оказалась не менее каторжной. Колени болели, спина затекала, а сорняки, с их цепкими корнями, будто издевались. Она путала полезные ростки редьки с травой, пока Лу Ши, зорко следившая за ней из окна, не выскочила с новым воплем.
— Дура безмозглая! Ты что делаешь?! Это же редька! Ты всю грядку загубить решила?! — Мачеха грубо оттолкнула её и начала лихорадочно поправлять «ущерб».
Юй Те вышел на крыльцо, посмотрел на перепачканную грязью дочь, на взбешённую жену и лишь тяжело вздохнул, развернувшись и уйдя обратно. Это безразличие ранило глубже, чем крики Лу Ши.
Дрова и вода. Колоть дрова она, разумеется, не умела. Топор отскакивал от полена, почти не оставляя зарубок. В конце концов, она лишь нащепала немного лучин, израсходовав невероятное количество сил. Поход к колодцу закончился тем, что она едва не уронила тяжёлое ведро вниз, еле удержав его, и принесла домой меньше половины, расплескав остальное.
К вечеру Су Миша, вернее, тело Юй Мин, было одним сплошным ноющим мышечным протестом. Руки дрожали, под ногтями засела чёрная грязь, которую не смыла даже ледяная вода из колодца. Она сидела на пороге, глядя на свои ладони, покрытые новыми красными мозолями поверх старых.
Лу Ши, ставя на стол скудный ужин (миска жидкой похлёбки и краюха чёрного хлеба), бросила на неё взгляд, полный презрительного торжества.
— Вижу, встала не с той ноги, вот всё и валится из рук, — язвительно сказала она. — Ничего, завтра научишься. А то и ремень поможет. Кушай да ложись. Завтра рано вставать, тебе ещё идти к жениху присматриваться, — она произнесла последнее слово с таким сладким ядом, что Су Мишу передёрнуло.
Отец молча уплетал похлёбку, не поднимая глаз.
Су Миша молчала. Не потому, что сдалась. А потому, что вся её энергия ушла на наблюдение, на анализ, на впитывание этой новой, шокирующей реальности. Гордость Су Миши была растоптана, забита в грязь буквально. Но из-под этой грязи начала медленно пробиваться не знакомая ей раньше, первобытная воля к выживанию.
«Хорошо, — думала она, глядя в темнеющее небо, где загорались первые звёзды, так непохожие на городские огни. — Я ничего не умею здесь. Я слабая. Я беспомощная. Но я умею учиться. Я умею считать. И я уже поняла главное: оставаться здесь — значит сгнить заживо».
Она взглянула на харю Лу Ши и на согбенную спину отца. Мысль о «женихе», о слепом парне с окраины, уже не казалась такой ужасной. Это был выход. Рискованный, тёмный, но выход.
«Завтра, — пообещала она себе, сжимая пальцы в кулаки и чувствуя, как жжёт свежие мозоли. — Завтра я посмотрю на этого слепого. И решу, что с этим делать».
Первый день на ферме провалился. Но война только началась. И Су Миша уже перешла от шока к стратегии. Пусть примитивной. Но своей.
Обновлено: 23.01.2026