Глава 4. Полевой госпиталь «Каменная Плита»
Госпиталь разместили в руинах старого монастыря у реки, в двадцати милях от линии фронта. Место называлось «Каменная Плита» из-за огромного плоского камня, на котором, по легенде, когда-то молились отшельники. Теперь на этом камне складывали тела, которые не успевали убрать.
Первое, что поразило Фениру, — это запах. Смесь крови, гноя, пота, дешёвого дезинфектанта, экскрементов и подгоревшего мяса. Потом — звуки. Непрерывный фон стонов, криков, бреда, сдавленного плача и резких, отрывистых команд.
Её начальником стал старший лекарь Горст, человек лет пятидесяти, с лицом, на котором вечная усталость высекла неизгладимые морщины. Он был циником и прагматиком до мозга костей. Его методы были просты и жестоки: ампутация при малейшем подозрении на гангрену, прижигание ран калёным железом или кипящим маслом, опиумные настойки для тех, кого уже нельзя было спасти, чтобы «не мешали другим».
— Забудь всё, чему тебя учили в деревне, — сказал он Фенире, вручая ей окровавленный фартук. — Здесь другие правила. Главное — скорость. Отсечь, прижечь, перевязать. Сентименты оставь для могильщиков.
Фенира кивнула и погрузилась в работу. Она делала то, что велел Горст, но её глаза видели больше. Она видела, как солдаты умирали не от ран, а от заражения крови после его «чистых» ампутаций. Видела, как ожоги от «священных гранат» теократов — сфер, взрывавшихся ослепляющим белым пламенем, — продолжали жечь плоть изнутри, несмотря на все мази. Видела молодых парней, сходивших с ума от боли и ужаса.
И она начала тихую, личную диверсию. Подмешивала в питьё раненым отвары из припрятанных ею трав — крапивы для крови, ромашки для воспаления, шалфея для жара. Меняла повязки чаще, чем требовалось, и под слоем чистой марки, скрыто от глаз, углём или даже собственной кровью наносила простые руны — Заживления, Покоя, Силы. Она пела, склонившись над безнадёжными, те самые эльфийские песни-просьбы, шепча их так тихо, что это можно было принять за шум ветра или её собственное дыхание.
Результаты не заставили себя ждать. Раненые на её участке выздоравливали быстрее. Сепсис почти не случался. Больные меньше кричали по ночам. Сначала Горст смотрел на неё с подозрением, потом с интересом, а потом просто стал сваливать на неё самых тяжёлых. «С тобой у них хоть призрачный шанс есть», — бурчал он, отходя прочь.
Однажды в госпиталь привезли партию пленных теократов. Среди них был юноша, не старше Келя, с простым, испуганным лицом. У него было ранение в живот. Горст, увидев одежду пленного, махнул рукой: «В расход. Места нет для еретиков». Фенира, не говоря ни слова, подошла к юноше, стала обрабатывать рану. Горст наблюдал за ней молча, потом резко развернулся и ушёл. Этого пленного она выходила. Когда он смог говорить, он, плача, рассказал, что его забрали в ополчение силой, что он не верит в «Очищение», а просто боялся за семью. Его отправили в лагерь для военнопленных. Шансов выжить там было немного, но это был шанс.
За это на неё косо смотрели некоторые солдаты и даже другие санитары. Однажды к ней подошёл молодой лейтенант с перевязанной головой, тот самый, что привёз тех пленных.
— Слышал, ты и еретиков лечишь, — сказал он, глядя на неё в упор.
— Они тоже люди, — просто ответила Фенира, не отрываясь от перевязки солдата с оторванной кистью.
— Они — скверна. Они сжигают наших заживо, крича о «чистоте». Их надо убивать, а не перевязывать.
Фенира подняла на него глаза. Взгляд её был спокоен и пуст. — Моя задача — спасать жизни. Не делить их на правильные и неправильные. Если начать делить, скоро окажется, что спасать почти некого.
Лейтенант что-то хмыкнул, не найдя, что ответить, и ушёл. Но в его спине читалась неприкрытая враждебность.
Пик её личной войны наступил, когда привезли эльфа.
Его доставили глубокой ночью. Это был разведчик, пойманный в тылу. Его не пытали — с ним сделали что-то хуже. Тело эльфа было покрыто страшными, пузырящимися ожогами не от огня, а от какого-то химического или магического состава. Кожа слезала лохмотьями, обнажая мышцы и кости. Лица не было видно. Солдаты, привезшие его, смеялись: «Пробовали на нём новые гранаты с «солью земли»! Горит, сволочь лесная, аж трещит!»
Эльфа бросили в самом дальном углу палаты, под присмотр двух стражников. «Пусть подыхает. И смотреть противно».
Фенира, закончив свой обход, не смогла уйти. Она подошла к этому углу. Эльф дышал — короткими, хриплыми всхлипами. От него исходил сладковато-гнилостный запах. Она знала, что он умрёт до утра. И знала, что обычные методы здесь бессильны. Состав продолжал жечь изнутри.
И тогда она приняла самое безрассудное решение в своей жизни. Дождавшись, когда стражи задремлют от усталости и скуки, она прокралась к эльфу. Она достала из потайного кармана последние, самые сильные из своих трав, собранных по всем правилам лунного цикла. Но главное — она вспомнила. Вспомнила самую сложную, самую опасную серию рун, которой учил её Каэлан лишь в теории. Руны Охлаждения, Изгнания Чужеродного, Воспоминания Плоти. Это была просьба не просто к телу, а к самой его исконной, здоровой памяти, к духу жизни, вплетённому в каждую клетку.
Она начертала их прямо на обожжённую грудь эльфа, используя как чернила смесь своей крови, слюны и толчёного угля. И запела. Не шепотом, а в полный голос, низкую, горловую, древнюю песню-мольбу, которую Каэлан называл «Плачем Корней».
Под её пальцами плоть перестала дымиться. Ужасный запах сменился запахом влажной земли и свежей хвои. Хриплое дыхание выровнялось. Веки эльфа дрогнули, приоткрылись. В мутных от боли глазах на миг вспыхнул свет — слабый, изумрудный. Он смотрел на неё. Удивлённо. Без страха. Он шевельнул почерневшими губами, не издав звука, но она прочла по ним знакомое: «Лэн-дориэль…»
В этот момент железная хватка сдавила её плечо. Горст стоял сзади. Его лицо было белым от гнева, но в глазах, помимо гнева, был животный, первобытный страх.
— Что ты творишь, женщина?! — прошипел он, с силой оттаскивая её. — Это же… это ихняя магия! Колдовство! Ты знаешь их язык?!
Он затряс её. — Стража! Взять её! В карцер! А этого… длинноухого долой с моих глаз! Немедленно в расход!
Её поволокли прочь. Последнее, что она видела, — как двое солдат грубо хватают бесчувственное тело эльфа и тащат к выходу. Взгляд Горста, полный ненависти и ужаса. И понимание: конец. Её обвинят в колдовстве и пособничестве врагу. Казнят. А потом дознаватели приедут в Каменный Брод…
Её бросили в крошечную каменную каморку без окон — бывшую монастырскую кладовку. Дверь захлопнулась, щёлкнул замок. Она осталась в полной темноте, на холодном каменном полу, трясясь от холода, отчаяния и дикой, неконтролируемой ярости. Ярости на этот мир, на войну, на тупую жестокость, которая убивала всё живое и светлое.
Она не знала, сколько просидела так. Часы? Меньше? Вдруг снаружи раздался не крик, а нарастающий гудящий рёв, похожий на яростное жужжание гигантского насекомого. Потом — оглушительный хлопок, от которого задрожали стены, посыпалась пыль с потолка. И ещё, и ещё. Раздались крики: «Тревога! Нападение! Теократы!»
Начался хаос. Слышны были беготня, выстрелы из луков и арбалетов, странные, свистящие звуки и новые хлопки — но не такие, как первые. Эти были глуше, и после них слышался не звон разбитого стекла, а скрежет ломаемого камня и дерева. Искровые Стволы. Директорат отвечал.
В суматохе кто-то — может, по приказу, а может, просто забыв в панике, — отпер дверь её камеры. Фенира выскользнула в коридор. Всё вокруг было в дыму и панике. Солдаты бежали кто куда. Она увидела, как один из них, стоя у окна, заряжает свою громоздкую аркебузу: вкладывает в пасть ствола длинный, похожий на патрон цилиндр, потом дёргает за рычаг. Оружие начало вибрировать и гудеть, из щелей брызнул синий свет. Солдат, прижав приклад к плечу, целился куда-то в темноту. Гудение перешло в пронзительный визг — и раздался тот самый глухой, разрывающий уши хлопок. Из ствола вырвался сгусток искр и света, и где-то снаружи что-то с грохотом рухнуло.
Фенира побежала. Не к выходу, где шла стрельба, а вглубь развалин, к задним стенам монастыря. Она выбила ногой рассохшуюся решётку в подсобке и вывалилась в холодную, мокрую от недавнего дождя траву. Перед ней была река и лес за ней.
Она бросилась к воде, чтобы перебраться на тот берег, но из дыма перед ней возник всадник. Не солдат Альмарика. Всадник в серебристо-белом плаще поверх доспехов, с закрытым шлемом, на котором был вычеканен символ заходящего солнца. Теократ. В его руке был не меч, а короткая, толстая металлическая «дудка» с кристаллом на конце. Он увидел её, разглядел окровавленный фартук медика, и дудка в его руке начала светиться тусклым, жутким белым светом. Он целился. Фенира замерла, глядя в эту точку света. Мысленно она попрощалась с Эндалом, с Келем, с Лирой. Даже страха не было. Только усталость и пустота.
Выстрела не последовало. Сзади, из развалин, выскочил солдат Альмарика с алебардой и с рёвом бросился на всадника. Лошадь вздыбилась, «дудка» выстрелила в небо — не хлопком, а ослепительной, бесшумной вспышкой, которая на секунду озарила всё вокруг как дневной свет. В следующее мгновение алебарда вонзилась в бок лошади. Началась схватка.
Фенира не ждала исхода. Она развернулась и побежала вдоль берега, пока не нашла мелкое место. Ледяная вода по грудь обожгла её, но она перебралась на другой берег и, не оглядываясь, скрылась в подлеске.
Она бежала, пока не упёрлась в каменную стену и не рухнула без сил. Перед ней, в лунном свете, высилась тёмная, сплошная стена древних деревьев. Элвендор. Лес, который был когда-то её вторым домом. Лес, который сейчас, после того, что она видела и слышала, мог быть для неё как спасением, так и смертью.
У неё не было выбора. Она сделала шаг под сень вековых крон.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
Обновлено: 22.01.2026