Глава 2. Странствия и Приют
Дорога на восток стала для Фениры вторым, куда более суровым воспитанием. Первые дни она шла, почти не чувствуя усталости, движимая страхом и адреналином. Она ночевала в заброшенных амбарах, пряталась от редких путников и патрулей, питалась тем, что находила в лесу, используя знания Каэлана, чтобы отличить съедобное от ядовитого.
Мир за пределами Глубокого Ручья оказался шире, сложнее и безжалостнее. Она видела деревни, сожжённые дотла — то ли в ходе стычек, то ли «в профилактических целях», как объяснил позже встреченный бродячий торговец. Видела дороги, заполненные беженцами с пустыми глазами и узлами, в которых было всё их бывшее счастье. Видела виселицы на перекрёстках с табличками «За мародёрство» или просто с клочками бумаги, где углём было выведено «Еретик».
Через две недели скитаний, изголодавшаяся и продрогшая, она набрела на то, что искала. «Приют» у Гремящих Холмов не был городом или даже деревней. Это было хаотичное скопление лачуг, землянок и наскоро сколоченных хижин, втиснувшихся в узкое ущелье меж серых, угрюмых скал. Здесь не было закона, кроме силы и молчаливого согласия не выдавать друг друга. Здесь жили отверженные.
Фенира нашла их, или они нашли её — измождённую девушку с запавшими, но слишком умными глазами. Её привели к старейшине — вернее, к той, кого здесь все слушались. Её звали Магда. Бывшая горничная из дома знатного легата, сбежавшая после того, как хозяин решил сделать из неё «эксперимент» по скрещиванию с духом, пойманным в Эхо Тайны. Её левая половина лица и рука были покрыты мелкими, переливающимися чешуйками, а глаза стали разного цвета — один карий, другой с вертикальным зрачком, как у кошки.
Магда выслушала сбивчивый рассказ Фениры, кивая. Она не спрашивала лишнего. Здесь этого не делали.
— Умеешь лечить? — спросила она просто.
— Умею, — кивнула Фенира.
— Знаешь травы?
— Знаю.
— А ещё что-нибудь? Что-то… такое, за что в «нормальном» мире могут сжечь?
Фенира помедлила, потом тоже кивнула.
Магда ухмыльнулась беззубым ртом. — Добро пожаловать домой, дитя. Ты среди своих уродов.
Так началась её жизнь в Приюте. Она познакомилась с Боргиром — гномом, изгнанным из клана Кхар-Зирун за «еретическое стремление оживить Формовых Духов павших стражей Аэтериума». Он потерял бороду в наказание, что для гнома было хуже смерти, и теперь его лицо, покрытое шрамами от ожогов, казалось голым и чужеродным. Он чинил механизмы, которые приносили обитатели Приюта, и вечно что-то паял, скреплял и чертыхался.
С Илэной — полуэльфийкой, дочерью наёмника и эльфийской пленницы. Она скрывала за платком заострённые уши и ненавидела обе половины своей крови поровну. Её магией были иллюзии — слабые, но достаточные, чтобы сбить со следа погоню или обмануть стражника.
И с дедом Яковом — старым сержантом Альмарика, который потерял ногу в первой кампании против Теократии и получил вместо пенсии обвинение в трусости. Он учил всех, кто хотел слушать, как выживать в лесу, как драться грязно и как не сойти с ума от воспоминаний.
Здесь Фенира отточила своё мастерство. Она стала не просто травницей, а настоящим лекарем-универсалом. Она зашивала рваные раны, вправляла вывихи, лечила лихорадки и глисты. И потихоньку, очень осторожно, начала применять знания Каэлана. Сначала простые руны, начертанные углём на повязках. Потом — сложнее. Она никогда не делала этого открыто, всегда под предлогом «особого массажа» или «старого бабушкиного заговора». Но результаты говорили сами за себя.
Она видела, как мир вокруг Приюта меняется. В ближайший городок, служивший им источником новостей и иногда припасов, всё чаще наведывались проповедники в серебристо-белых одеждах с символом заходящего солнца на груди — знаком Теократии Серебряного Пути. Они не кричали о скором конце света. Они говорили мягко, убедительно. О порядке. О чистоте. О том, что хаос магии и артефактов Аэтериума — это болезнь, которая погубила мир, и её нужно выжечь калёным железом. И всё больше обывателей, уставших от страха перед нестабильной магией, от войн за непонятное «наследие», начинали кивать. «Очищение» звучало как простое и ясное решение.
Фенира видела и другой полюс. Однажды в Приют притащился тяжелораненый наёмник, которого подобрали на дороге. Он умирал от заражения крови, но перед смертью бормотал что-то о «новом оружии Директората». «…Не стреляет… гудит сначала… потом хлопок… и человека просто разрывает… будто не пуля, а кувалда невидимая…»
Позже Боргир, вернувшись из города, подтвердил слухи. Легатский Директорат, опираясь на архивы Аэтериума, начал ограниченное производство чего-то нового. Гном презрительно фыркнул: «Искровые Стволы. Хлам. Попытка слепить из обломков арканум-батарей и алхимической взрывчатки подобие оружия. Ненадёжное, опасное для самого стрелка. Но… эффективное против плотных построек и скоплений живой силы. Глупое оружие для глупой войны».
Фенира запомнила это слово. Искровые Стволы. Оно звучало холодно и технологично, не вписываясь в её мир трав и рун.
Через несколько лет скитаний, когда ей шёл уже двадцатый год, она решилась уйти из Приюта. Ей нужен был не просто угол, а своё место в мире. Свои корни. Она присоединилась к каравану торговца, шедшему в Вольные Города Конкордии, на побережье.
Путешествие открыло ей новый мир — мир безудержного меркантилизма. Порт-Фортуна поразил её своим размахом, контрастами и цинизмом. Здесь в роскошных дворцах из белого камня купцы пили вино из хрусталя и обсуждали покупку «партии нетронутых артефактов из-под Великого Арканума». А в двух шагах, в зловонных трущобах, построенных из обломков кораблей и щепок, дети с пузами от голода рылись в отбросах. Здесь всё было товаром: информация, лояльность, жизни наёмников.
Она устроилась помощницей к старому лекарю в портовом лазарете, где лечили в основном моряков, проституток и рабов-гоблинов. Здесь её искусство оказалось востребованным как никогда. Она видела болезни, о которых не читала в книгах, травмы от странных механизмов и последствия контактов с проклятыми артефактами. И однажды, в таверне «Последний причал», где собирался портовый сброд, она услышала разговор, который вогнал в неё ледяную иглу.
Двое обветренных, шрамовых наёмников, явно только что вернувшихся с контракта, хвастались друг перед другом.
— …а потом мы их, длинноухих, как кроликов, в той ложбинке… Ни один не ушёл.
— Лес-то что? Небось, стонал?
— Ещё как! Деревья скрипели, ветви ломались сами по себе. Жутко. Но капитан приказал — и мы после зачистки ещё и деревья вокруг рубить начали. На версту. Чтоб уж наверняка. Чтоб память о них и дух ихний выжечь.
Фенира встала и, не помня себя, выбежала на улицу. Её вырвало в зловонную канаву. Она сидела на корточках, трясясь, и впервые в жизни почувствовала не просто тоску или страх, а всепоглощающую, бессильную ненависть. Ненависть к этому миру, который методично рубил сук, на котором сидел. Мост горел уже с обоих концов, а посередине оставалась лишь она, маленькая, никому не нужная точка.
В ту ночь в своей каморке при лазарете она напилась впервые в жизни. Дешёвым, вонючим ромом, пытаясь затопить в нём жгучую смесь отчаяния, вины и гнева. Не помогло.
Её спасение, как это часто бывает, пришло неожиданно и с другой стороны. В порт пришло известие об эпидемии «красного кашля» в городке Каменный Брод на северо-восточной границе. Болезнь была новой, смертоносной, местные лекари не справлялись. Торговцы, чьи пути шли через те края, были в панике. Фенира, узнав об этом, почувствовала странный зов. Не голос, а чувство. Такое же, какое она испытывала, когда находила нужную траву. Ты нужна там.
Она собрала свои нехитрые пожитки, купила у Боргира перед отъездом небольшой, но качественный набор хирургических инструментов и отправилась с попутным караваном на север.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
Обновлено: 22.01.2026