Глава 27 — Глава 27: Лёд и пламя

Подготовительная зона для участников, прошедших во второй этап, напоминала улей после нападения. Одни ликовали, другие зализывали раны, третьи судорожно строили планы. Воздух был густ от запаха пота, озона и перегретого металла. В углу, подальше от всеобщего безумия, Изуку проверял показания воображаемых датчиков на запястье. Его команда распалась — Мэй умчалась калибровать приборы, Токоями растворился в тени, Очако, пробормотав что-то о том, что нужно найти Цую, ушла, бросив на него последний неуверенный взгляд. Он стоял, прислонившись к прохладной бетонной стене, и был островком абсолютного спокойствия в бушующем море эмоций. Его зелёные глаза, обычно пустые, сейчас с лёгкой усталостью скользили по толпе, автоматически анализируя потенциальных противников для предстоящих дуэлей. «Киришима — высокая защита, низкая мобильность. Токоями — неясный потенциал Тьмы в открытом бою. Тодороки...»* Мысль о Тодороки прервалась, потому что сам объект анализа бесшумно возник перед ним. Шото стоял в двух шагах, его гетерохромные глаза были прикованы к Изуку с незнакомой интенсивностью. В них не было обычной ледяной отстранённости. Горел холодный, но живой огонь вопрошания. — Мидория, — произнёс Тодороки, его голос был тише окружающего гула, но от этого каждое слово звучало отчётливее. Изуку медленно поднял на него взгляд, не меняя позы. — Тодороки-кун. Несколько секунд они молча измеряли друг друга взглядами. Шото, казалось, искал слова, пробиваясь сквозь многолетнюю привычку к молчанию. Наконец, он спросил. Прямо, без обиняков, как рубят лёд: — Твоя сила... — он сделал едва заметную паузу, — Она фундаментальна. Сравнима с силой Всемогущего. Это не было обвинением. Это была констатация, выстраданная наблюдениями: за бегом, где Изуку был неумолим, за боем, где он был точен, за той дымящейся воронкой в USJ, что не давала покоя. В глазах Тодороки Изуку увидел не праздное любопытство одноклассника. Он увидел отчаянную попытку понять собственную судьбу. Шото смотрел на него как на шифр, разгадка которого могла что-то сказать ему о нём самом. — Вы связаны? — выдавил наконец Шото, и в его ровном голосе прозвучала почти неуловимая трещина. Вопрос повис в воздухе между ними. Вокруг гремели смех и крики, но здесь, в их маленьком углу, воцарилась гробовая тишина. Изуку понял. Тодороки, сын Эндевора, живущий под гнётом «проклятого» наследия, видел в Всемогущем и, возможно, в нём, Изуку, нечто похожее. Как оправдание собственной силы. Изуку не стал уклоняться. Не стал скрываться за туманными фразами. Он посмотрел Шото прямо в глаза и ответил с леденящей, обезоруживающей честностью: — Нет. Одно слово. И Шото слегка отпрянул, будто от удара. — Он не давал мне силу, — продолжил Изуку, его голос был ровным, но в нём звучала тяжесть истины, выкованной в боли и поте. — Он встретил меня на улице, когда я был ещё слабым. И сказал лишь одно: «Ты можешь стать героем». Вот и всё. Больше между нами ничего не было. Он сделал паузу, давая словам впитаться, увидев, как в разноцветных глазах Тодорoки вспыхивает и гаснет что-то похожее на надежду, смятение, недоверие. — Всю силу, что ты видишь, — Изуку медленно поднял свою руку, сжал её в кулак, глядя на него не с гордостью, а с усталым знанием, — я построил сам. От первого до последнего атома. Каждое отжимание. Каждое приседание. Каждый километр, который я пробегал, когда ноги отказывались слушаться, а лёгкие горели огнём. Никакого дара. Никакой врождённой избранности. Только... работа. Каждый день. Без исключений. Ответ шокировал Тодороки сильнее, чем если бы Изуку признался в секретном ученичестве у Всемогущего. Его лицо, обычно бесстрастное, дрогнуло. Лёд в правом глазу, казалось, дал трещину, а левый, огненный, отразил настоящее, животное недоумение. — Сам? — переспросил он, и в его голосе впервые зазвучало что-то помимо монотонности. — Но... это невозможно. Такая сила... — Она здесь, — просто сказал Изуку, слегка ударив себя кулаком в грудь. — И она построена на чём-то, что есть у всех. На возможности вставать снова и снова. Даже когда больно. Даже когда всё кажется бессмысленным. Он видел, как в голове Тодороки рушатся стены. Вся картина мира, где сила была либо проклятым даром отца, либо благословенным наследием символа, рассыпалась в прах. Перед ним стоял человек, который не имел ни того, ни другого. Который взял ничто и выковал из него всё. Который был сильнее него, Шото, наследника двух мощнейших причуд, не благодаря генам, а вопреки их отсутствию. — Зачем? — прошептал Шото, и вопрос был не о тренировках, а о чём-то гораздо более глубоком. О смысле. О причине нести такой крест. — Чтобы не чувствовать себя беспомощным, — ответил Изуку, и в его глазах на миг мелькнула тень того мальчика, которого сбила машина, того, кто смотрел на героев по ту сторону экрана. — Чтобы иметь право выбрать свой путь. Чтобы... чтобы такие, как я, не смотрели на таких, как ты или Всемогущий, думая, что героем можно только родиться. Тодороки замер. Его взгляд ушёл внутрь себя. Если сила не обязательно даётся при рождении... если её можно создать... то что тогда значат его собственные «проклятые» гены? Неужели они — не приговор, а просто... исходные данные? Не оправдание для ненависти к отцу, а просто часть уравнения, которое он сам мог решать? Это было страшнее любой битвы. Это означало, что его борьба с отцом, с собственной ледяной половиной — это не судьба. Это его выбор. И если это выбор, то и ответственность за него лежит полностью на нём. — Я... — начал Шото и запнулся. Он посмотрел на свою левую руку, на правую. Потом снова на Изуку. — Спасибо, — выдохнул он, и это было странно, ибо Изуку не дал ему ни совета, ни утешения. Он дал ему невыносимую, освобождающую правду. Шото развернулся и медленно пошёл прочь, его фигура, обычно такая прямая и уверенная, сейчас казалась немного ссутуленной под тяжестью нового знания. Он унёс с собой не ответ, а вопрос, гораздо более страшный и важный. Вопрос о том, кто он есть на самом деле, если его сила — не только наследство отца, а нечто, что он может сделать своим. Изуку смотрел ему вслед. В его груди не было торжества. Была лишь тихая горечь понимания. Он только что, сам того не желая, возможно, сломал ещё одну жизнь, обрушив на неё груз абсолютной ответственности. Но, как и в случае с Бакуго, он не видел иного пути. Правда, какой бы жестокой она ни была, была единственным фундаментом, на котором можно было строить что-то настоящее. Он вздохнул, оттолкнулся от стены и пошёл готовиться к своим дуэлям. Впереди были бои, но самый тяжёлый разговор этого дня, он чувствовал, уже состоялся.