Мы прорвались в следующий вагон, отстреливаясь на бегу. Металл под ногами скрипел и прогибался, каждый шаг отзывался вибрацией по всему составу, будто вагоны вот-вот сорвутся в пропасть. Пулемёты ревели, вспышки выхватывали из тьмы новые силуэты — бледные, мокрые лица наших бывших товарищей.
Дальше путь лежал по свисающего следующего вагона — он висел чуть выше, цепляясь за рельс одним боком. Мы карабкались по разбитым окнам, и межвагонными дверьями, помогая друг другу, артефакты на поясах давали силы, но руки всё равно скользили по мокрому металлу. Псы лаяли где-то внизу, отказываясь лезть, их вой тонул в плеске и бульканье из пропасти.
Один из автоматчиков наёмников полез последним. Перед тем как вагон упал, он успел его схватить за край межвагонной двери. Пока он не побледнел.
— Ноги… что-то схватило за ноги! — крикнул он, голос сорвался на визг.
Мы бросились к нему. Из разбитого окна снизу увидели что из темноты высунулись бледные руки — вздутые, с перепонками, с длинными пальцами, обвитыми водорослями. Они вцепились в его ботинки мёртвой хваткой, тянули вниз с нечеловеческой силой. Наемник заорал, пытаясь отбрыться, но тело начало сползать обратно в вниз.
Я прыгнул вперёд, схватил его за руки — за бронежилет, за ремни. Остальные открыли огонь вниз, пули рвали тьму, вода и слизь брызгали фонтанами, но руки не отпускали.
— ДЕРЖИ, ТЯНИ ЕГО — заорал монолитовец, поливая сектор из пулемёта. Пули рвали руки в клочья, вода и слизь брызгали фонтанами, но на место каждой оторванной тут же цеплялась новая. Твари тянули все вместе, слаженно, как будто давно ждали именно этого момента.
Я тянул изо всех сил. 《Снежинка》 пульсировала током, мышцы налились свинцом, но я держал. Боец кричал, лицо его побелело, глаза вылезали из орбит. Мы вытащили его… частично.
Секунда. Две. Три.
Раздался звук, который я никогда не забуду — влажный, хрустящий, как будто рвётся сырое мясо, смешанное с треском ломающихся костей и разрывом сухожилий. Тело наемника не выдержало натяжения. Его буквально разорвало пополам прямо по пояснице: позвоночник хрустнул, внутренности вывалились горячей, парящей массой, кровь хлестнула фонтаном, заливая крышу вагона, мои руки, линзы противогаза.
В моих руках осталась только верхняя половина: от пояса и выше, с руками, всё ещё судорожно цепляющимися за мой бронежилет. Нижняя часть — ноги в ботинках, часть таза — с чавкающим звуком ушла вниз, утащенная этими руками. Я увидел, как она исчезает в темноте вагона, и услышал далёкий плеск внизу — будто что-то тяжёлое упало в воду.
Кго губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только хрип и пузыри кровавой пены. Потом взгляд остекленел, и верхняя часть тела обмякла в моих руках, тяжёлая, тёплая, но уже мёртвая.
Остальные замерли. Даже пулемёты смолкли на мгновение. В тишине было слышно только моё тяжёлое дыхание, капание крови с обрубка на металл крыши и далёкий.
Кто-то из бойцов отвернулся и его вырвало прямо на сидение. Старый наемник выругался и крепче держал автомат. А я всё держал эту… половину. Потому что отпустить — значило признать, что это произошло на самом деле.
И спустя несколько секунл я наконец разжал руки. Верхняя половина тела соскользнула по полу и исчезла в пропасти — без звука падения, только лёгкий, мокрый плеск далеко внизу.
— Двигаемся, — выдавил я, голос чужой, дрожащий.
Я до сих пор чувствую в ладонях тепло его ремней, влажный треск, когда всё кончилось. Но думать некогда — твари полезли следом, их мокрые тела шлёпали по металлу вагонов, шипели, скребли когтями. Мы отстреливались на бегу, автомат плевался огнём, гильзы звенели по ржавому полу. Псы... псов уже не было. Только обрывки плоьт и крови на рельсах. Их сожрали ещё там, в обрыве.
Впереди мелькнул силуэт — тяжёлая металлическая дверь в стене туннеля, чуть приоткрытая, с облупившейся краской и старым замком. Без слов рванули к ней. Я ударил ботинком, дверь со скрипом поддалась, и мы ввалились внутрь, захлопнув за собой. Задвижка лязгнула, как приговор.
Тишина. Только тяжёлое дыхание и капание воды где-то в темноте. Фонари выхватили тот же туннель — бетонные стены, ржавые трубы, рельсы под ногами. Но что-то изменилось. Холод. Настоящий, пронизывающий до костей холод, будто мы шагнули в морозилку. Дыхание клубилось паром, иней поблёскивал на металле. Температура упала градусов на пятнадцать, не меньше.
Мы пошли вперёд. Никто не говорил. Не сейчас.
Туннель вывел на станцию — заброшенную, как и все остальные. Плитка на стенах потрескалась, мозаика облупилась, с потолка свисали оборванные провода. Старые лампы давно мертвы, платформа завалена мусором: перевёрнутые скамейки, ржавые тележки, обрывки плакатов с выцветшими улыбками довоенных людей. Всё покрыто толстым слоем пыли и инея. Здесь не было никого десятилетиями.
Но дальше — завал. Полный. Тонны бетона, арматуры и земли обрушились, перегородив туннель наглухо. Прохода нет. Мы обошли станцию по периметру, светя фонарями в пустые проёмы, в разбитые киоски, в тёмные технические комнаты. Ничего. Только холод усиливался, кусал за лицо, проникал под броню.
И тогда я увидел это.
Лестница вверх — широкая, мраморная, ведущая к выходу на поверхность. Когда-то здесь был эскалатор, но теперь только ступени, покрытые льдом и мусором. А наверху, сквозь решётку люка или разбитый выход... свет.
Не наш. Не фонарей. Настоящий уличный свет — жёлтый, тёплый, от старого фонарного столба. Он горел. Постоянно. В мире, где электричества не было уже двадцать лет. Свет пробивался вниз, отражался от инея, создавал странные тени на стенах.
Мы замерли.
— Это... невозможно, — прошептал кто-то из ребят.
Мне тоже стало не по себе. Станция вдруг показалась слишком тихой, слишком холодной, слишком... чужой. Как будто мы не должны были здесь быть. Как будто что-то наверху ждёт, когда мы поднимемся.
Но назад — к той двери — нельзя. За ней они. Ждут. Шепчут. Чувствуют.
— Поднимаемся, — сказал я, голос хриплый от мороза. — Тихо. По одному.
Мы пошли вверх по лестнице, ботинки скользили по льду, дыхание клубилось. Свет становился ярче.
Мы поднялись по лестнице, и холод ударил в лицо — настоящий, поверхностный мороз. Снег хрустел под ботинками, пар вырывался из-под масок. Наверху — выход наружу.
Я вышел первым, АКСУ наготове. И замер.
Пустая дорога. Широкий проспект, засыпанный снегом по колено. Снегопад тихий, мягкий. По обе стороны — фонарные столбы. Старые, довоенные, но... целые. Лампы горят. Ровно, жёлтым светом, без мерцания. Ни ржавчины, ни проводов оборванных. Как будто вчера включили.
Это невозможно. Двадцать лет без людей, без электричества. Всё должно быть мёртвым, разрушенным, радиоактивным. Но счётчик молчит. Ни ветра сильного, ни следов. Только наши ботинки оставляют отпечатки.
Отряд вышел следом. Все молчали, оглядываясь.
— Капитан... это что, поверхность? — прошептал один.
Я не ответил. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком чисто. Дома по бокам — окна целые, фасады без трещин. Как музей. Или как... сон.
Впереди, метров через двести, другой свет — от лестницы, ведущей вниз. В другой туннель, наверное. Или в метро дальше.
— Двигаем туда, — сказал я. — Не растягиваться.
Мы пошли по дороге, между столбами. Снег скрипел. И с каждым шагом ощущение усиливалось: мы не одни. Кто-то смотрит. Из темноты между домами. Или из-под снега. Или сами столбы... следят.
Один раз я оглянулся — следы наши были единственными. Но снег за нами уже начал заметать. Быстро. Слишком быстро.
Мы ускорились. До второго света оставалось сто метров, когда один из фонарей позади тихо погас. Просто... выключился.
Никто не сказал ни слова. Мы побежали.
Мы шли по этой чёртовой дороге, снег хрустел под ботинками, фонари горели ровно, как в довоенном кино. Двести метров казались вечностью. Я оглядывался — убедился, что все на месте. Никто не потерялся после... того, с Димкой. Отряд шёл плотно, оружие наготове, дыхание паром в морозном воздухе.
И тогда я увидел её.
Далёкую фигуру. Метрах в ста позади, там, где мы только что вышли из лестницы. Высокая. Очень высокая — выше фонарных столбов, длинная, тонкая, как тень от дерева, но... человекоподобная. Просто стоит посреди дороги, неподвижно. В снегу. Лица не разглядеть — слишком далеко, и снегопад мешает, но силуэт чёткий: руки висят вдоль тела, голова чуть наклонена.
Мы замерли.
— Капитан... — прошептал кто-то сзади. — Это...
Я понял сразу. Если бы мы задержались на станции подольше. Если бы не смотрели по сторонам. Если бы решили вернуться назад или просто постоять... эта штука уже была бы ближе. Мы бы стали чьим-то ужином. Тихо, без шума — просто подошла бы сзади, в слепой зоне.
Сердце колотилось. Фигура не двигалась. Просто стояла. Ждала.
Я не стал ждать ответа. Развернулся, не теряя её из виду — шаг назад, ещё шаг, вниз по лестнице второго входа. Глаза прикованы к силуэту: она не шевелилась, но я чувствовал — смотрит. Знает.
Как только скрылся за краем лестницы, рванул вниз, ботинки загрохотали по ступеням. Отряд уже ждал внизу — они заметили её первыми, пока я прикрывал.
— Она не спускается, — сказал один из ребят, голос дрожит. — Просто стоит там. Ждёт. Решит ли мы подняться снова...
Мы спустились по второй лестнице, и холод сразу отступил — как будто кто-то выключил морозилку. Туннель был таким же: бетон, ржавые трубы, рельсы, но воздух здесь был спокойнее. Не тот сырой ужас, что за спиной, и не ледяной кошмар наверху. Просто... метро. Старое, заброшенное, привычное. И призвал кучу зомбированных. И решил взять Гаусс-Пушку.
Дальше одна ветка была завалена наглухо — тонны земли и бетона, даже не пытались копать. Мы пошли по единственному открытому пути, держа строй, фонари на минимальной яркости.
И тут чуйка ударила одновременно у всех. Не крик, не шорох — просто ощущение. Что-то идёт навстречу. Медленно. Тяжело. И оно знает, что мы здесь.
Я поднял кулак — стоп. Все замерли. Впереди, в конусе света, мелькнула тень. Длинная. Худая, как будто вытянутая. Выше человека на голову, плечи узкие, руки висят почти до колен. Кожа чёрная, матовая, поглощает свет. А глаза... два угольных провала, без зрачков, без бликов. Просто чернота.
Оно вышло на свет полностью. Не рычало, не шипело — просто шло прямо на нас, не спеша, как будто мы уже мертвы.
— Огонь! — рявкнул я.
Автоматы загрохотали одновременно. Пулемётчик вёл длинными очередями. Стальные пули врезались в тело, вырывая куски чёрной плоти, но тварь продолжала идти. Пули проходили навылет, оставляя дымящиеся дыры, но она не падала. Логично — от такого свинцового ливня любой бы развалился. Но не эта. И я выстрелил с Гаусс-Пушки.
Наконец она рухнула на колени в десяти метрах от нас, тело дёрнулось, чёрная кровь (или что это было) растеклась по рельсам.
Мы не стали ждать. Я крикнул: "Контроль!" — и мы добили. Пол-обоймы на каждого, пока от твари не остался фарш — куски мяса, кости, чёрная жижа. Двое стояли на стреме, освещая туннель в обе стороны, пока остальные выплёскивали остатки магазинов. Запас патронов у меня был большой — взял еще на всякий случай, и сейчас он окупился.
Когда всё кончилось, тишина вернулась. Только запах пороха и странный, металлический дух от твари.
Мы переглянулись. Никто не сказал ни слова. Просто перезарядились и пошли дальше. На удивление спокойно — после такого боя адреналин выжег страх, оставил только пустоту.
Спустя несколько часов туннель вывел на другую станцию. Обычную. Плитка, колонны, скамейки под пылью. Ни холода, ни света сверху, ни тварей. Просто метро.
Мы сели в углу, выставили посты. Я достал флягу, сделал глоток. В голове крутилась одна мысль: эта тварь была одна. А наверху их много. И они терпеливые. И решили мы перекусить. Колбаса, батон, тушёнка и энергетики.
Мы стояли на платформе новой станции, тяжело дыша после боя с той чёрной тварью. Всё ещё пахло порохом, в ушах звенело от очередей. Я огляделся — обычная станция, но что-то цепляло взгляд. Плитка на стенах, указатели, таблички... всё на английском.
"Subway", "Exit", "No Smoking", "Platform Edge" — буквы выцветшие, но чёткие, латинские. Ни кириллицы, ни знакомых названий вроде "Кольцевая" или "Арбатская". Даже рекламные плакаты старые, довоенные, но с английским текстом и американскими брендами.
Один из ребят, военный, первым вслух сказал то, что все подумали:
— Капитан... это не Москва. Это... хрен знает где.
Мы нашли распределительный щит в техническом помещении — старый, ржавый, но рубильник был цел. Я дёрнул его вниз. Лампы над платформой зажужжали, мигнули и загорелись тусклым, жёлтым светом. И тогда всё стало ещё яснее: надписи на стенах, схемы эвакуации, даже граффити — всё на английском. Станция выглядела как нью-йоркское метро или лондонское — колонны, форма платформы, даже урны и скамейки другие.
— Какого хрена? — выдохнул кто-то.
Я молчал. В голове крутилась только одна мысль: Аномалия. И в голову пришло пространственная аномалия. Но откуда в мире Метро она могла быть такого масштаба? Это же не логично...
— БЛЯТЬ ТУТ НИЧЕГО НЕТ ЛОГИЧНОГО! — выкрикнул от злобы, нервы, стресс и надо было бы отдышаться.
Мы не в Москве. Может, даже не в России. Может, в Нью-Йорке. Или в Лондоне. Или в каком-то мёртвом аналоге, где метро построили по тем же чертежам, но на другом конце света.
Счётчик Гейгера молчит. Радиации нет. Но это не успокаивает. Потому что если мы здесь — то как вернуться? И что ждёт дальше по этим рельсам?
Я посмотрел на отряд. Лица усталые, злые, но живые.
— Собираемся, — сказал я. — Идём дальше. Куда бы нас ни занесло — назад пути нет. Та фигура наверху всё ещё ждёт.
Мы пошли по освещённой платформе, под английскими надписями, которые теперь звучали как приговор. Хотя у нас есть один амерекос...
Дорогие читатели!
Прошу прощения за такую долгую задержку с обновлениями. Недавно освободился от экзаменов и других дел, что принесло немало стресса. Сейчас я готовлюсь к переводу на другой факультет и одновременно ищу работу — дела буквально съедают время и нервы, и писать получается очень мало. Спасибо вам за терпение и понимание!
Поздравляю всех с Новым годом! Желаю успеха, вдохновения и сил для ваших начинаний. Обещаю, что когда-нибудь я обязательно закончу свои работы.
С теплом, ваш автор у которого кончаются травки от Свободы...
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
Обновлено: 17.01.2026