*
Сон всегда начинался с тишины. Я стоял в знакомом саду, но солнце было неестественно багровым, а тени густыми, извиваясь, словно живые. Из пруда доносилось хриплое, прерывистое дыхание. Я подходил к воде и видел свое отражение, но не одно... Лица, молодые и старые, накладывались друг на друга, как наплывающая пленка: осунувшееся, испещренное шрамами лицо Аскара; усталые глаза летчика Виктора; изможденные черты архитектора Леонардо. Они смотрели на меня из глубин, безмолвные, мёртвые, а затем начинали вопить. Беззвучно, отчаянно, настолько жутко, что мир разбивался на фрагменты видений.
Следом сад растворялся, и я начинал падать, пугающе быстро, в пустоту, а затем оказывался в каменных залах Аламута, где с потолка сочилась ледяная вода, а стены сжимались, грозя раздавить меня.
На моей коже проступали кровавые полосы, я буквально чувствовал жалящую боль от плетей и пронзительный запах крови, но не своей, а тех, кого заставили убивать.
А затем…
Голос Владыки, шепчущий на непонятном языке, заполнял сознание, вытесняя все мои мысли:
«Ты — орудие. Ты — ничто. Смерть есть освобождение!»
Вскоре плеть сменялась рёвом авиационных двигателей. Я «пробуждался» в кабине горящего Ил-2, и не мог пошевелиться, пристёгнутый ремнями. Стекло фонаря было испещрено трещинами — за ним плясало пламя, а в шлемофоне звучал непрерывный, пронзительный женский плач — то ли бабушки, то ли кого-то из тех, кого я оставил в прошлых жизнях.
Дыхание перехватывало. Я пытался дернуть рычаг, чтобы катапультироваться, но мои руки были руками ребёнка, маленькими и слабыми.
А затем я просыпался. Не сразу. Сперва приходило осознание, что я уже не сплю. После лежал в своей кровати, в полной тишине, но ещё несколько минут не мог пошевелить телом, парализованный остаточным ужасом, чувствуя на губах привкус железа и копоти, а в ушах — эхо того самого беззвучного крика.
Этот сон и многие его версии постоянно меня преследовали. Закрывая глаза, я видел его как наяву.
Так и сейчас, видя те фрагменты, я спокойно ожидал своего часа. Стрелка часов услужливо двигалась вперёд, щёлкая механизмом. Этот звук нервировал моих стариков, поэтому я с улыбкой обратился к ним:
— Бабуль, со мной всё будет в порядке. Дедуль, хватит хмуриться… От этого вида мне самому тошно становится.
— Ха-ха, вот паршивец… — Дедушка хохотнул, но затем осёкся, видя хмурый взгляд бабушки. Поднявшись с кресла, он выпил немного виски, а затем подошёл к моей кровати, подкуривая трубку:
— Ники, сынок, я обещаю тебе…
— Я знаю. — Перебив его, я покачал головой: — Я постоянно заставляю вас волноваться. Так что это я должен давать обещания.
Старик вздохнул. Он уже давно не повторял мне, что я всего лишь ребёнок и не должен так говорить. Даже бабушка перестала.
— Лучше расскажи… Ставка сыграла?
— Ещё бы! — Старик вдруг приободрился: — Ты снова их всех сделал. Вот это чутьё!
Видя его довольное лицо, я усмехнулся:
— Это не чутьё. Я просто прикинулся дурачком и перекинулся парой слов с жокеями и их подручными. Ещё я проанализировал состояние лошадей и…
— Так, довольно! — В разговор вдруг вмешалась бабушка: — Опять вы про свои глупые скачки? Вам не кажется, что сейчас не время и не место?
В основном её слова адресовались деду, но я его вовремя прикрыл:
— Не злись бабуль, от этого появляются морщины.
— Ах ты негодник! — Возмутившись она легонько ударила меня кулачком по лбу. Для своих шестидесяти она выглядела вполне достойно, в отличие от посидевшего дедушки, работа которого была слишком уж нервной. Ну, всё же в отличие от женщин, мужчины часто держали эмоции при себе. Бабушка так и вовсе была слишком эмоциональной…
— Вы два проказника, где же тут не появится морщинам? А этот старый пень постоянно дымит! Сколько я тебе говорила, перестать курить в доме!
— Хм… Женщина, ты забыла кто в нём хозяин? — Дед попытался защититься и сохранить достоинство, но это кончилось как обычно…
Ему прилетело в глаз, а затем эти двое чуть было не подрались, пока я ухмылялся, а доктор раздраженно поправлял очки.
Такими уж были мои старики. Они постоянно грызлись, как кошка с собакой.
Но, я знал лучше, чем кто-либо другой, что они души в друг друге не чаяли, и если бы не я, то они бы наверняка были бы намного счастливее.
— Время. — Вдруг сказал доктор с заметным акцентом, чем тут же остановил бабушку, схватившуюся за вазу, и дедушку, потянувшегося к трости.
В комнате воцарилась напряженная тишина, и лишь писк оборудования и механизм часов нарушал её.
Я прикрыл глаза, а затем — началось. В тот момент бабушка схватила меня за руку и начала обеспокоенно говорить, но я уже не мог расслышать её слов. Все звуки начали испаряться, и жуткое нечто снова распахнуло свои глаза…
*
Признаться, я не строил иллюзий, чужие жизни или же мои, научили меня одной важной вещи — всегда и везде учитывай худший из вариантов. От того я наблюдал за жизнью очередного сироты с уже свойственным мне аналитическим и критическим мышлением. Я старался запомнить любую полезную мелочь, но… Вдруг, я увидел то, что кардинально перевернуло всё мое мировоззрение!
Это было задолго до нынешней эпохи. Античность. Дельфы. В месте, где находился омфал. Потерявший на войне родителей юнец стал учеником Оракула и получил новое имя. Вскоре после этого началось его обучение, и результаты поразили меня до глубины души.
...Учитель вложил в мою руку гладкий, закопченный камень и велел смотреть в дым священного огня. Я сопротивлялся, мой циничный ум насмехался над этим суеверием. Но затем дым сгустился, и я уже не видел ни камня, ни огня.
Передо мной пронесся вид: не образ, а полное, всепоглощающее ощущение!
Я был камнем в стене, и стена эта рушилась. Я слышал нечеловеческие крики на незнакомом мне языке, чувствовал запах гари и дорогого вина, смешанный в один удушливый смрад.
Я видел пурпурные одежды, разрываемые на куски, и золото, тонущее в грязи. И сквозь всё это — подавляющее, неотвратимое знание — Рим падет.
И это вот-вот случиться!
Я отшатнулся, выронив камень. Легкие горели, сердце бешено колотилось.
Учитель взирал на меня с безразличной печалью.
— Империи падут, — произнес он, и это прозвучало как приговор. — И мы не в силах это изменить.
Юноша увидел будущее, чем нисколько не удивил своего учителя, назвавшего его прирождённым Оракулом. Он предвидел моё явление, а я, в своей первой попытке узреть будущее, увидел, как рушиться Империя. Но, учитель запретил мне говорить об этом.
Я был полон вопросов, сбит с толку, но не получал ответов.
Так начался мой путь — путь Оракула.
Обновлено: 08.04.2026