Глава 16 — Глава 16.

**Глава 16.** Возможно, именно по этой причине Цю Син всё это время держал Линь Ижань на ладони как жемчужину, выводя её из одной трудной ситуации за другой, чтобы сейчас она могла спокойно сидеть в его машине, а совсем скоро отправиться в университет — и там начать жизнь, которая ей полагалась.. Цю Син уже сошёл со своей орбиты и обратной дороги для него не существовало.. Линь Ижань встретила его в самый беспомощный момент своей жизни. И он просто возвращает её к нормальной жизни, до самого конца не выпуская из своей руки.. ******* Слова Цю Сина вновь воздвигли между ними незримую преграду. Линь Ижань уловила в его речах тот горький подтекст, что прячется за обманчивой простотой фраз — он мягко, но неуклонно отстранялся от неё. Две одинокие души, затерянные над бездной, — но если она ещё могла обрести спасение, то он уже навеки приковал себя к этой цепи. Он жаждал для неё иной судьбы — светлой, прочной, далёкой от его безнадежного существования на грани, на самом краю. В этом жесте отчуждения сквозила странная двойственность: внешняя холодность, отталкивающая любую попытку близости... и всё же — неуловимая нежность в каждом движении. И холодность, и теплоту его души — Линь Ижань ощущала всем своим существом. Последующие дни они проводили, соблюдая деликатную дистанцию. В её обращении вновь появилась та сдержанная вежливость, что была вначале. Она вновь начала говорить Цю Сину «спасибо», тщательно скрывая прежнюю душевную привязанность. Так, день за днём, приближалась развязка. Стоит Линь Ижань ступить на порог университета — и незримые нити между ними окончательно истончатся. Две судьбы, ещё недавно переплетённые, начнут расходиться в бесконечность — и наконец станут просто параллельными прямыми, теряющимися на горизонте. Это лето рано или поздно станет просто воспоминанием, затерявшимся в глубинах памяти.. Но всякий раз, вспыхивая, оно будет согревать Линь Ижань и снова вызывать тихое чувство благодарности.. ******* Однако не всё в этом мире подвластно человеческой воле. А труднее всего обуздать собственные чувства. Всё лето девятнадцатилетняя Линь Ижань прожила в мучительном страхе и растерянности, будто шагая по зыбкому песку. Эти переживания врезались в её юную душу неизгладимым шрамом. И сквозь весь этот кошмар ее вел за руку Цю Син, оставаясь её нерушимым оплотом – подобно своему старому грузовичку, ставшим ей временным убежищем. В этом шатком мире он был единственным, кто давал ей возможность ощутить хоть немного покоя. Цю Син стал для неё воплощением всего светлого. Благодаря ему, вспоминая это лето, Линь Ижань будет видеть не кошмар одиночества, а ощущение свободы и безграничных горизонтов — всё то, что он ей подарил.. А сам Цю Син.. .Пусть даже рассудочность и жизненные удары сделали его внешне бесчувственным — в глубине души он всё еще был молод, и тоже полон неосознанных надежд. ******* Линь Ижань аккуратно сложила висевшую одежду Цю Сина и отложила в сторону. Последние дни шли дожди, и вещи сохли дольше обычного. Цю Син уже несколько часов не вылезал из-за руля. Линь Ижань свернула его нестиранные штаны и футболку в плотный валик и протянула ему. Цю Син мельком взглянул, взял и подложил под поясницу. Долгие часы за рулём давали о себе знать — временами у Цю Сина ныла поясница. Как-то раз Линь Ижань, воспользовавшись его телефоном, заказала ему ортопедическую подушку для спины. Посылку отправили на автобазу к брату Линю, но они всё еще не вернулись в тот город. Вернувшись на пассажирское сиденье, девушка сказала: «Не забудь забрать подушку. В следующий рейс возьмёшь с собой.» Цю Син лишь кивнул в ответ. Этой поездкой всё заканчивалось .Линь Ижань в последний раз возвращалась с ним, чтобы повидать тётю Фан. Потом он оставит её в городе поближе к университету — и на этот раз она действительно выйдет из его грузовика. Навсегда. Каникулы Линь Ижань подходили к концу — её бегство обретало финал. Цю Син кхыкнул, прочищая горло, и произнёс: «Твоя карта для оплаты учёбы..» «Нет-нет, не надо!» — сразу же воскликнула Линь Ижань. Её реакция рассмешила Цю Сина: «Чего «не надо»? Я ещё ничего не предложил.» «Не давай мне денег, Цю Син,» — твёрдо сказала она. Улыбка ещё не успела сойти с лица Цю Сина, когда он продолжил: «Я положил деньги на твой учебный счёт. За обучение, наверняка, уже списали, а остальное оставь себе.» Брови Линь Ижань мгновенно сомкнулись в упрямую складочку на лбу. «Когда ты успел?..» «На днях,» — коротко ответил Цю Син. Банковская карта вместе с остальными её вещами всё это время лежала в тайнике салона— там же, где он хранил свои наличные. Линь Ижань сжала губы: «Сколько ты положил?» Цю Син пожал плечами: «Немного. Десять тысяч.» «Не нужны мне твои деньги,» — она резко покачала головой, с невероятной решимостью. Цю Син, игнорируя протест, продолжил дальше: «Пока не начнётся учёба, не пользуйся ни удостоверением, ни картой. Купишь билет — езжай сразу в университет. Из общежития без надобности не выходи, передвигайся по городу только с одногруппниками.» Обычно Линь Ижань в ответ на слова Цю Сина покорно кивала и говорила «хорошо». Но на этот раз она молчала, сжав губы в тонкую ниточку. Цю Син повернулся к ней, изучающе всматриваясь в её лицо: «Ты поняла?» Только тогда она еле слышно пробормотала: «Поняла...» Впервые за всё время она осмелилась на такое хоть и робкое, но неповиновение. Через два дня, пока Цю Син грузил прицеп на заводском дворе, Линь Ижань ненадолго исчезла. А вечером он обнаружил на сиденье аккуратно перетянутую резинкой пачку купюр — те самые десять тысяч. Цю Син замер. Его брови медленно поползли вверх. Он повернулся, изучающе глядя на Линь Ижань. Девушка упрямо смотрела в окно, подчеркнуто отвернувшись — ему виден был только резкий контур её скулы и напряжённая линия подбородка. «Что это значит?» — голос его звучал как натянутая струна. «Твои деньги мне не нужны...» — она прошептала это очень тихо, едва слышно. Цю Син неотрывно смотрел на неё, лицо его стало жестким: «Я ведь предупреждал — не пользоваться ни банковскими картами, ни удостоверениями. Или забыла?!» В этот момент он был по-настоящему суров. Линь Ижань избегала его взгляда, но и не осмеливалась спорить. Цю Син явно злился — его профиль застыл, словно высеченный из мрамора, а в кабине повисло гнетущее молчание. Он резко завёл двигатель и тронулся с места, не удостоив её больше ни словом. Тишина между ними длилась мучительно долго. Лишь спустя время Линь Ижань робко проронила: «Я сняла деньги только потому... что это маленький город, из которого мы сегодня же уедем.» Цю Син молчал, не глядя на неё — словно и не слышал её слов. Линь Ижань, сглотнув ком в горле, продолжила: «Мама оставила мне достаточно... на учёбу. Но я не могу отдать эти деньги за долги отца.» Голос её дрогнул, став едва слышным: «Я даже не знаю, сколько он должен.. Если отдам все свои деньги - что со мной будет потом?.. Он ведь специально исчез... зная, что мама оставила мне небольшие сбережения.» Несмотря на молчание Цю Сина, Линь Ижань продолжала тихо, но настойчиво объяснять: «Он даже не спросил меня... просто бросил на растерзание.. этим людям.. И раз он даже не объявился до сих пор, не попытался узнать что со мной — тем меньше у меня желания за него платить.» Перед уходом мама говорила и говорила, будто пыталась уместить в эти минуты целую жизнь. Умирающая, уже едва державшаяся за этот мир, она цеплялась за последнюю возможность — оставить дочери хоть какую-то опору. Эти деньги стали её последней материнской молитвой за своего ребёнка. «Хоть что-то ей останется от меня..» — думала она, чувствуя, как силы покидают её. Пусть и небольшая,но гарантия, что дочь сможет дожить до взрослой жизни, и войти в неё не совсем уж беззащитной. Мать тогда сжала её руки в своих и шептала о том, как важно закончить университет. «Но если захочешь учиться за границей — этих денег не хватит... Может, отец добавит...» В тот момент Линь Ижань не могла вымолвить ни слова. Она прижалась лицом к материнской груди, а горячие слёзы обжигали глаза, оставляя после себя лишь мучительную пустоту. «Даже мамины деньги я не хочу тратить...» — её голос звучал тихо, но с непривычной твёрдостью. — «Мечтаю потом добавить свои, и купить маленькую квартирку. Так эти деньги останутся со мной навсегда..» Она опустила взгляд, машинально потирая большим пальцем правой руки пальцы левой: «Когда я буду там жить... Стены будут словно мамины руки вокруг меня..» Цю Син наконец произнёс короткое "Угу". Возможно, лишь потому, что бросил на неё взгляд и испугался, что вот-вот увидит слёзы. Но Линь Ижань не заплакала. В её глазах читалась лишь глубокая усталость и одиночество, словно она была единственным человеком в опустевшем мире. «Так что у меня есть свои деньги. Твои мне не нужны,» — она подняла взгляд на Цю Сина, и в её голосе впервые зазвучала взрослая решимость. — «Я и так уже стала для тебя обузой. Эти два месяца... я жила за твой счёт.» Цю Син резко перебил её: «Хватит.» Одно короткое слово, отрезавшее дальнейшие объяснения, будто ножом. «Если я возьму твои деньги сейчас, то окончательно стану...» Линь Ижань сделала мучительную паузу, прежде чем выдохнуть: «...стану настоящей эгоисткой, которая бессовестно использует тебя.» Услышав "бессовестно", Цю Син резко сморщил лоб, будто получил пощечину. Его пальцы непроизвольно сжались на руле, побелев в суставах. «Разве я могу быть такой?..»— Линь Ижань повернулась к Цю Сину с неожиданной серьёзностью, — «Ты уже сделал для меня больше, чем кто-либо... кроме мамы. Ты для меня самый... самый..» Слово застряло в горле. Она смотрела на него несколько секунд — взгляд её был тёплым, как солнечный зайчик на потрёпанном сиденье, — а затем резко отвернулась к окну, будто внезапно заинтересовалась мелькающими пейзажами. ******* Пачка денег так и осталась в машине — Цю Син не притронулся к ним, словно это были не купюры, а чьи-то забытые перчатки. Больше он этот вопрос не поднимал. Возможно, в нём ещё тлела обида — но кто мог сказать наверняка? Его лицо и в обычные дни редко озарялось улыбкой, превращаясь в холодную маску, скрывающую все его мысли. Тишина между ними теперь была иного рода — не привычная им обоим уютная, комфортная тишина дороги, а тяжёлая, как спёртый воздух перед грозой. В ней клубилось что-то невысказанное, превращая кабину в клетку для двух одиноких существ. Если это конец — если их совместный путь завершится таким жалким недоразумением — то это будет по-настоящему досадно. Но этот странный побег — смесь хаотичного бегства и окрыляющей свободы, это лето — то удушающе знойное, то захлёстывающее ливнями, не могло закончиться так… Кабина грузовика казалась просторной, пока не сравнишь её с бескрайними полями, с горизонтом, что манил вперёд, заставляя забыть о всех неудобствах.. Ржавый грузовик нёс их через всю страну — через жар равнин, сырость тоннелей, солёные брызги побережья. Днём он был рабочей лошадкой, ночью — ковчегом, хранящим их общее дыхание. В скрипах его старых деталей слышалась музыка, в его немощи ощущалась странная надёжность.. Автострады тянулись, словно кровеносные сосуды земли, артерии мира.. Словно золотые нити судьбы, они пронизывали холмы и долины. Грузовик, мчавшийся по этим путям, становился проводником древних ритмов земли - его двигатель стучал, как второе сердце, пробуждая в душах забытую жажду свободы кочевников.. Его рёв будоражил чувства, разрывал оковы и условности.. Здесь, под чистым куполом небес, всё было дозволено - первозданные страсти, запретные желания, самые сокровенные мечты пробуждались в юных сердцах...