Глава 18 — Глава 18. Первый Апостол

Не успел Лёня в полной мере насладиться осознанием своего нового рабского статуса, как дверь снова приоткрылась. На этот раз без стука. В щель просунулась голова Кендзи. Увидев, что «сэнсэй» сидит и смотрит в стену (на самом деле, в точку экзистенциальной пустоты), он на цыпочках проскользнул внутрь. В руках он держал небольшой узелок из чистой ткани. Он опустился на колени в паре метров от койки Лёни, положил узелок перед собой и низко поклонился, коснувшись лбом бетонного пола. Лёня посмотрел на него. Сил на удивление или раздражение уже не было. Была лишь всепоглощающая усталость. — Сэнсэй, — прошептал Кендзи, не поднимая головы. — Простите за вторжение в ваши размышления. Я принёс подношение. С этими словами он развязал узелок. Внутри, на белоснежной ткани, лежали три идеально вымытые, крупные картофелины и одна луковица. [Священные Ингредиенты]. — Я понял ваш урок во время боя, — продолжал Кендзи срывающимся от волнения голосом. — Сила — не в мышцах. Она в истоках. В земле. В простоте. Я буду вашим [Хранителем Простого Котелка]. Я буду следить, чтобы у вас всегда был доступ к источнику вашей силы! Лёня уставился на картошку. Потом на коленопреклонённого юношу. Его мозг отчаянно пытался найти в происходящем хоть какую-то логику, но раз за разом терпел неудачу. Этот парень вломился к нему, чтобы подарить картошку? — Уйди, — выдохнул Лёня. Это было всё, на что его хватило. Кендзи вздрогнул, но не от обиды. От восторга. Он услышал! Голос Мастера! — Хай, сэнсэй! — он снова поклонился. — Я понимаю. Уединение необходимо для концентрации. Я оставлю подношение здесь. Если вам что-нибудь понадобится... просто подумайте об этом. Я почувствую. Он аккуратно пододвинул узелок к койке Лёни, а затем, пятясь и кланяясь, вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Лёня остался один. В комнате, ставшей его тюрьмой. С контрактом, ставшим его кандалами. И с тремя картофелинами — символом его проклятия и единственной надежды. Он взял одну картофелину в руку. Она была твёрдой, тяжёлой и абсолютно реальной. Он тупо смотрел на неё, и по его щеке медленно скатилась одинокая, скупая мужская слеза. Он плакал не от горя. Он плакал от того, что даже здесь, в этом аду, кто-то догадался принести ему пожрать. И это был самый трагичный и одновременно самый трогательный момент в его новой жизни.