Глава 3 — Глава 2. Ритм в тишине

Мир был слишком велик для тела трёхлетнего ребёнка, но до тошноты тесен для разума, который помнил смерть. Поместье Валькери умирало медленно. Это чувствовалось в запахе сырости, въевшемся в бархатные шторы, в скрипе половиц, похожем на стоны стариков, и в тишине, которая была здесь главным жильцом. Люциан сидел на ковре в спальне матери, механически перебирая деревянные кубики. Его руки — пухлые, детские — двигались с неестественной для ребёнка точностью. Он не строил замки. Он выстраивал идеальные геометрические линии. Взрослый в теле младенца — это особый вид пытки. Ты всё понимаешь, но вынужден молчать. Ты видишь ложь, но не можешь задать вопрос. Твои эмоции сложнее, чем позволяет выразить детский плач, поэтому ты просто смотришь. Именно этот взгляд пугал слуг. Они называли его «холодным наследником» и старались лишний раз не заходить в детскую. Но Киёми это нравилось. Она сидела у туалетного столика, расчесывая свои длинные, цвета воронова крыла волосы. Её движения были нервными, дёргаными. Зеркало отражало бледное лицо, на котором красота вела проигранную войну с истощением и тревогой. — Ты сегодня такой тихий, мой маленький принц, — её голос дрожал, словно натянутая струна. — Это хорошо. Тишина — это безопасность. Шум привлекает беду. Твой отец был шумным... и посмотри, где он теперь. Она повернулась к нему. В её глазах не было материнской теплоты в привычном понимании. Там была жадная, собственническая нужда. — Иди ко мне. Люциан встал. Его шаги были бесшумными. Он подошёл к ней, и Киёми тут же подхватила его, усаживая к себе на колени. Её объятия были слишком крепкими, удушающими. Она уткнулась носом в его волосы, глубоко вдыхая. — Ты пахнешь не так, как они, — прошептала она. — Ты не пахнешь гнилью этого дома. Ты — моё единственное чистое создание. Мой секрет. Люциан не шевелился. Он знал, что она имеет в виду. Обрывки разговоров, найденные бумаги, её истерики по ночам — всё указывало на то, что он не был её биологическим сыном. Он был кем-то, кого она взяла, чтобы заполнить пустоту. Или чтобы спастись. Её рука скользнула по его щеке, пальцы задержались на губах. — Обещай, что никогда не вырастешь таким, как они, — её зрачки расширились. — Мужчины этого мира жестоки. Они берут, ломают и выбрасывают. Но ты... ты будешь другим. Ты будешь любить только меня, правда? В этом вопросе сквозило безумие. Женщина просила трёхлетнего ребёнка о вечной верности. Это было неправильно. Это было больно. Но Люциан почувствовал, как внутри него что-то отзывается. Не жалость. А тёмное, тяжёлое удовлетворение. Ему нравилось быть центром её мира. Ему нравилось, что эта сломленная женщина зависит от него. «Патетично», — раздался в голове голос. Он звучал как шорох песка по стеклу. — «Она ищет защитника в том, кто должен бы стать её погибелью». Сицилия. Впервые её голос стал чётким несколько месяцев назад. Она не была другом. Она была тенью на периферии зрения, холодом под кожей. Киёми вдруг вздрогнула. Гребень в её руке соскользнул, и острый металлический зубчик царапнул её ладонь. — Ах! — она выронила гребень. На белой коже выступила капля крови. Яркая. Густая. Время для Люциана замедлилось. Он не увидел рану. Он почувствовал её. Словно в комнате вдруг ударил гонг, неслышимый для ушей, но оглушительный для нутра. Он ощутил пульс Киёми — не как звук, а как волну тепла, бегущую по венам. Кровь на её ладони была не просто жидкостью. Это была концентрированная мана, жизненная сила, которая рвалась наружу, покидая замкнутый контур тела. Его зрение на секунду помутилось. Мир стал серым, и только эта капля сияла багровым светом. «Чувствуешь?» — голос Сицилии стал вкрадчивым, обволакивающим. — «Это не просто боль. Это энергия. Она проливает её впустую. Глупая, хрупкая женщина...» Люциан невольно потянулся к руке матери. Его маленькие пальцы коснулись её ладони. Контакт был подобен удару тока. Он почувствовал дикое, первобытное желание. Не выпить кровь — это было бы слишком примитивно. Он хотел вернуть её. Владеть ею. Контролировать этот поток, который посмел нарушить целостность её тела. В груди поднялась горячая волна — смесь страха за неё и странной, болезненной ревности к самой ране. Никто не смеет причинять ей боль. Даже она сама. — Люциан? — Киёми замерла, глядя на него. Его глаза, обычно серые, сейчас казались почти чёрными. «Направь это», — скомандовала Сицилия. В её тоне больше не было насмешки, только хищный интерес. — «Не проси ману. Прикажи ей. Кровь подчиняется только воле». Люциан сосредоточился. Он не знал заклинаний. У него не было гримуара. Он просто представил, как алая нить замирает. Как жидкий огонь перестает течь. Сердце пропустило удар. В висках застучало так сильно, что стало больно. Ему показалось, что из него выкачали воздух. Но кровь на руке Киёми замерла. Она не свернулась естественным образом — она просто остановилась, словно застывшее стекло, и втянулась обратно, оставив лишь тонкую красную линию. Люциан судорожно выдохнул и пошатнулся. Слабость накатила мгновенно, тело трёхлетки не было готово к таким затратам. Киёми смотрела на свою ладонь, потом на него. В её глазах должен был появиться страх. Нормальная мать испугалась бы. Магия крови считалась чем-то грязным, еретическим в Клевере. Но Киёми Валькери не была нормальной. Она схватила его руку и прижала к своим губам, целуя крошечные пальцы. Её глаза блестели влажным, фанатичным восторгом. — Ты исцелил меня... — прошептала она, и её голос сорвался на смех, граничащий с рыданием. — Мой маленький волшебник. Ты не дашь мне истечь кровью, правда? Ты удержишь меня целостной. Она прижала его к груди так сильно, что стало трудно дышать. — Только ты и я, Люциан. Нам больше никто не нужен. Я никому тебя не отдам. Никому не позволю узнать, какой ты сильный. Ты — мой. Люциан уткнулся лицом в кружева её платья. Запах её тела, смешанный с металлическим привкусом магии в воздухе, кружил голову. Он понимал, что происходит что-то страшное. Она втягивала его в бездну своей зависимости, делая его смыслом своей жизни, подменяя сыновнюю любовь чем-то более тёмным и вязким. Он должен был оттолкнуть её. Должен был испугаться. Но вместо этого он обнял её в ответ. Его маленькие руки сжались на ткани её платья. «Моя», — подумал он. — «Я не дам тебе сломаться». В темноте его сознания, там, где клубился туман и виднелись очертания чего-то огромного и крылатого, Сицилия открыла глаза. «Вот мы и сделали первый шаг», — её голос прозвучал тихо, почти торжественно. Люциан мысленно огрызнулся, чувствуя, как сознание уплывает в сон от истощения: «Я защитил её. Это всё, что имеет значение». Ответ демоницы прозвучал как приговор, эхом отдаваясь в засыпающем разуме: «Наивное дитя. Некоторые желания делают тебя сильнее. Другие — проклятым. Ты только что выбрал своё проклятие, и поверь мне... ты будешь наслаждаться каждым его мгновением». Люциан не ответил. Он засыпал в руках матери, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его собственным, и понимал, что Сицилия права. Он не собирался останавливаться.