Время внутри барьера перестало течь привычным образом, и сезоны замерли в бесконечном повторении одного серого дня. Годы складывались в десятилетия, незаметно стирая черты лиц двух людей, которые приходили к алтарю с регулярностью, свойственной только механическим устройствам. Кожа Вэй Чжи потеряла упругость и стала прозрачной, сквозь нее проступили синие вены, а его суставы при каждом движении издавали сухой хруст, слышный в тишине подземелья. Лян Мэй тоже изменилась: её прямая осанка согнулась, волосы, когда-то густые и черные, поредели и побелели, словно их покрыл иней. Колобок, застывший в центре печати, воспринимал эти изменения не как процесс, а как серию статичных кадров, где каждый следующий кадр демонстрировал прогрессирующую деградацию материи. Он не мог сдвинуться с места, но его сознание фиксировало каждую морщину, каждое пятнышко пигментации и каждый затрудненный вдох. Существа, которые когда-то называли себя творцами, превращались в высохших оболочек, и этот факт был единственным доступным ему развлечением в бесконечном стазисе.
Каждое утро Вэй Чжи и Лян Мэй спускались в камеру, опираясь на посохи, которые скребли по каменным плитам, оставляя за собой царапины. Они подходили к краю круга, где висел Колобок, и начинали ритуал проверки, который повторялся слово в слово вот уже на протяжении полувека. Алхимик доставал из кармана мантии набор инструментов — маленькие весы, мерный флакон и серебряную иглу — с медлительностью, которая раздражала наблюдателя своей бесполезностью. Он брал пробу энергии, исходящей от печати, сравнивал её с показаниями в своей книге и делал помету дрожащей рукой. Лян Мэй стояла позади него, накинув на плечи тяжелую шаль, и следила за его действиями, не говоря ни слова. Иногда она подавала ему флакон или переворачивала страницу, но чаще просто смотрела на руну, как будто пыталась найти в ней ошибку, которую они допустили много лет назад. Их движения были синхронизированы привычкой, но в этой синхронности не было прежней эффективности, теперь это было скорее совместное существование в рамках заученного сценария.
— Плотность потока упала на две сотых, — произнес Вэй Чжи, глядя в шкалу прибора, и его голос прозвучал хрипло, с хрипотцой, которая не была там раньше. Он кашлянул, закрывая рот ладонью, и вытер её с краю мантии, оставляя темное пятно. — Это в пределах нормы, учитывая цикл.
— Нам нужно усилить левый сектор, — ответила Лян Мэй, не глядя на него, а продолжая изучать узоры на полу. — Вчера я видела искры там.
— Искры — это следствие трения потоков, а не прорыва, — возразил он и убрал инструменты в карман. — Не трать силы попусту.
Колобок наблюдал за тем, как гниение пожирает их тела с неумолимой последовательностью химической реакции. Запах лекарственных трав и старой бумаги, который всегда исходил от Вэй Чжи, смешался с запахом разлагающихся тканей, который они пытались скрыть благовониями. Щека алхимика покраснела и опухла от нарыва, который не заживал уже несколько недель, а его пальцы на оставшейся руке были искривлены артритом, так что он едва мог удерживать ручку. Лян Мэй начала терять зрение: её глаза помутнели, и она часто щурилась, пытаясь разглядеть надписи в книге, поднося её почти к самому носу. Колобок анализировал эти изменения с холодным интересом, отмечая, как их биологические оболочки разрушаются под воздействием времени и стресса. Он видел, как их плоть становится рыхлой, как желтеют зубы и как дрожат их руки, когда они протягивают их к печати. Это было медленное, мучительное распадение, происходящее на глазах у существа, которое само было заключено в вечности и не могло испытать ни старости, ни облегчения смерти.
Страх перед небытием стал доминирующей эмоцией, которую Колобок считывал с них каждый раз, когда они оказывались в поле его восприятия. Вэй Чжи начал избегать смотреть прямо на Колобка, отводя глаза и опуская голову, словно чувствовал тяжесть его ненавидящим взглядом, хотя физических глаз у монстра не было. Алхимик часто останавливался посреди коридора, хватаясь за сердце, и его лицо искажалось от гримасы боли, которую он пытался подавить, чтобы не показать слабость. Лян Мэй стала более разговорчивой, но её речь была сбивчива, она повторяла одни и те же фразы о необходимости долга и о том, что мир не поймет их жертвенности. Колобок понимал, что их попытки убедить себя в правильности своих действий — это лишь защитный механизм психики, пытающейся справиться с осознанием близкого конца. Единственным развлечением для него в эти годы было наблюдение за тем, как этот страх разъедал их разум, делая их жалкими и суетливыми. Он не мог убить их, но он мог наслаждаться тем, как смерть делает это за него, медленно и неумолимо.
Однажды Вэй Чжи споткнулся о выступ плиты, когда они входили в камеру, и рухнул на колени с тяжелым ударом, от которого эхо разнеслось по стенам. Он попытался встать, уперевшись посохом в землю, но мышцы не послушались, и он снова осел на пол, выронив книгу с записями. Лян Мэй бросилась к нему, но её движения были медленными, и она не успела подхватить его, прежде чем он упал лицом вперед. Алхимик лежал неподвижно, его тело было искривлено в неестественной позе, а изо рта вытекала темная жидкость, впитываясь в пыль. Лян Мэй перевернула его на спину и начала трясти за плечи, называя по имени, но Вэй Чжи не открывал глаза, его зрачки были расширены и не реагировали на свет. Колобок смотрел сверху вниз на эту сцену, фиксируя момент прекращения жизненных функций в теле своего создателя. Вэй Чжи умер прямо у его ног, глядя в ту точку, где висел монстр, и его взгляд застыл выражением ужаса и сожаления, которое теперь останется на его лице навсегда.
— Не уходи, Вэй Чжи, не сейчас, — шептала Лян Мэй, прижимая его голову к своим коленям, и её слезы капали на его мертвое лицо, смывая пыль. — Мы еще не закончили.
Она сидела так долгое время, пока свет в камере не начал меняться, но времена года внутри барьера все равно не наступали. Труп Вэй Чжи остался лежать на холодном камне, так как Лян Мэй не имела сил унести его отсюда, и она отказывалась оставить его одного. Дни шли, и тело начало разлагаться, превращаясь в скелет, обтянутый кожей, который медленно темнел и покрывался пятнами гниения. Запах стал невыносимым, заполняя все пространство подземелья, но Лян Мэй, казалось, не замечала его, продолжая приходить каждый день и сидеть рядом с останками. Она говорила с ним, как с живым, рассказывала о показаниях приборов и о состоянии печати, но ответа, конечно, не следовало. Колобок наблюдал за этим процессом трансформации материи: плоть разлагалась, кости обнажались, и постепенно от человека оставался лишь набор элементов, возвращающихся в землю. Это был наглядный урок конечности существования, который демонстрировал всю тщетность усилий тех, кто считал себя творцами.
Лян Мэй перестала приходить к алтарю через несколько месяцев после смерти Вэй Чжи, и её визиты стали редкими и короткими. Она с трудом передвигалась, волоча ногу и опираясь на стену, чтобы не упасть, и её лицо стало совершенно седым и морщинистым, как сухой лист. В один из дней она вошла в камеру без посоха, шатаясь из стороны в сторону, и упала на пол сразу за порогом, не в силах сделать ни одного шага дальше. Она поползла к телу Вэй Чжи, которое уже почти превратилось в скелет, и протянула к нему руку, касаясь костей пальцами. Её дыхание было прерывистым и хриплым, а грудь едва поднималась, втягивая воздух с трудом. Она лежала рядом с тем, что осталось от её партнера, и повернула голову в сторону Колобка, встречаясь с его немым присутствием. Её губы шевелились, но звук был настолько тихим, что его можно было различить только в полной тишине.
— Прости... — выдохнула она, и её глаза закатились, а рука упала на камень с глухим стуком. — Мы не знали.
Её тело перестало дышать, и в камере воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая только редким падением капель воды с свода. Теперь Колобок оставался совершенно один, вися в своей печати, а внизу, у его ног, лежали два скелета, которые когда-то были людьми, пытавшимися управлять силами, превышающими их понимание. Никто больше не приходил проверять печать, никто не приносил записей и не произносил заклинаний. Барьер продолжал стоять, времена года не менялись, и мир снаружи перестал существовать для того, кто был заперт внутри. Колобок смотрел в пустоту, где раньше были его враги, и чувствовал, как энергия внутри него продолжает нарастать, не находя выхода. Смерть создателей не принесла освобождения, а лишь замкнула круг его изоляции, сделав её абсолютной и вечной.
Обновлено: 23.01.2026