Глава 21 — Глава 16. Литания Сомнений

Глава 16. Литания Сомнений (От лица Капеллана Ортана) Для Капеллана Ордена Адептус Астартес сомнение — это не слабость; это ксеносский клинок, смазанный медленным ядом, что просачивается сквозь адамантий веры и разъедает саму душу. Вот уже три стандартных терранских цикла этот яд тёк по венам Ортана. Каждый рассвет он начинал с Литании Ненависти, его рокочущий голос отдавался эхом от стальных стен кельи, но слова, прежде бывшие несокрушимым щитом, теперь казались хрупкими, как пергамент на ветру, как отголоски в осквернённом соборе. Каждый день он шёл в камеру содержания брата-сержанта Каэлиана. И каждый день он возвращался с ещё большим грузом в своей душе, с ещё одной каплей яда. Он стоял перед стальной дверью, сжимая в руке псайко-сканер. Этот священный инструмент, благословлённый техножрецами Марса, был продолжением его воли — холодным, непогрешимым оком, зрящим сквозь плоть и ложь. Он никогда не ошибался. Дверь с шипением открылась. Каэлиан сидел на койке, его спина была прямой. В нём не было ни безумного блеска одержимости, ни пены на губах. Он был спокоен. Слишком спокоен. Эта безмятежность была сама по себе богохульством. — Брат-сержант, — голос Ортана, усиленный вокодером, прозвучал как скрежет ледника. — Мы продолжим ритуал. Он начал допрос. Вопросы, отточенные веками, были как удары молота, призванные расколоть любую ложь, вскрыть любую червоточину ереси. — Вспомни момент взрыва плазменного трубопровода. Кодекс предписывал героическую жертву. Почему ты ослушался? — Я не ослушался, Капеллан, — ответил Каэлиан, его голос был ровным, как поверхность застывшего металла. — Я выбрал более эффективный путь к победе. Кодекс учит нас сокрушать врага. Я сокрушил его, использовав его же укрепления против него. Это была тактическая импровизация во славу Императора. Сканер в руке Ортана издал тихий, безмятежный, богохульный гул. Сигнал чистоты. Перчатка Ортана сжалась на корпусе прибора так, что благословлённый металл заскрипел. Ложь. Это была ложь. Он чувствовал её каждой фиброй своей души, как смрад варпа. Тактическая импровизация такого уровня требовала не просто озарения. Она требовала чужеродного, нечеловеческого знания. Но машина, священный артефакт, говорила, что Каэлиан верит в то, что говорит. Верит в свою ложь. А это было ещё хуже. — Во время битвы с псайкером, — продолжил Ортан, делая шаг ближе, его тень накрыла сержанта, — ты кричал чужое имя. «Алекс». Что это за имя? Он ожидал увидеть страх. Замешательство. Но Каэлиан лишь на долю секунды склонил голову. — Это было истинное имя демона, которого я изгнал, — произнёс он, и в его голосе прозвучала сталь. — Я назвал его, чтобы утвердить над ним власть Императора, как учат нас священные тексты. Снова ровный, чистый гул. Ортан чувствовал, как его собственная вера начинает трещать. Он был судьёй, палачом ереси, духовным столпом роты. Но сейчас он ощущал себя слепцом, блуждающим в тумане. Его инстинкты, отточенные в сотнях битв, кричали ему, что душа этого воина поражена порчей до самого основания. Что в нём гнездится нечто, чего Ортан никогда прежде не встречал. Нечто холодное, логичное и бесконечно чуждое. Но Кодекс… Кодекс учил доверять священным инструментам. Верить в ритуалы. И ритуал говорил, что Каэлиан чист. Он видел это в своих медитациях, в кровавых видениях, что преследовали его. Каэлиан, стоящий на руинах, омытый пламенем ереси, но увенчанный лаврами победы. Каэлиан, пощадивший заражённых гражданских, прикрывшись ледяной бронёй тактической целесообразности. Каэлиан, взявший командование перед лицом некронов и вырвавший их из пасти верной смерти с помощью стратегии, настолько же безумной, насколько и гениальной. Результаты. Факты. Победа. Выживание. И методы. Ересь. Нарушение субординации. Отказ от священных доктрин. Его разум, привыкший к абсолютной, чёрно-белой логике Кодекса, разрывался на части. «Ответь мне, священный Кодекс!» — безмолвно взревел он, глядя на страницы книги в своей келье позже той ночью. — «Если плод — это победа, может ли древо быть гнилым? Если воин — еретик, то почему его ересь приносит спасение там, где наша вера принесла лишь смерть? Если он — сосуд демона, то почему этот демон спасает верных слуг Императора?» «Сомнение порождает ересь, ересь порождает возмездие». Он повторял эти слова, как мантру, но они больше не приносили утешения. Они стали его собственным приговором. Он закончил допрос, снова не получив ничего, кроме безупречных, по-уставному выверенных ответов. Он развернулся,  вышел и запечатал дверь, чувствуя на себе холодный, анализирующий взгляд Каэлиана. Вернувшись в свою келью, Ортан не стал молиться. Он открыл священный том Кодекса Астартес, его пальцы в керамитовых перчатках осторожно перелистывали древние, хрупкие страницы. Он искал ответы. Он искал прецеденты, параграфы, сноски, которые могли бы объяснить феномен Каэлиана. Но Кодекс молчал. Он предлагал лишь два пути: верность или предательство. Чистота или порча. Слава или смерть. В нём не было места для серой зоны. В нём не было места для солдата, который нарушал все правила и побеждал. Ортан с силой захлопнул книгу. Яд сомнения сделал своё дело. Он понял, что столкнулся с чем-то, что лежало за пределами его понимания, за пределами даже священного текста. И он принял решение. Он больше не будет полагаться на бездушный гул машины. Он будет полагаться на свою веру. На свои глаза. Он станет тенью Каэлиана, его незримым судьёй. Он будет наблюдать. И ждать. Ждать, пока тварь, что гнездится в душе сержанта, не совершит ошибку, не покажет своё истинное лицо. И тогда, невзирая на все его победы и заслуги, Капеллан Ортан исполнит свой долг. Он вырвет эту ересь с корнем, даже если для этого придётся уничтожить величайшего героя, которого эта рота видела за последнее столетие. Ибо Кодекс — превыше всего. И если он умолкает, то долг его вернейших слуг — стать его голосом, его яростью и его последним, беспощадным приговором.