Тишина в хижине, оставленная уходом Старейшины, длилась всего мгновение. Линь Кунь стоял у стола, сжав кулак со шрамом. Он резко прервал молчание, отвернувшись от сына и направившись в угол, где стояло его рабочее место.
С лязгом он взял молот, его лицо оставалось жестким и непроницаемым.
— Ступай в свою комнату, Сюань, — сказал Линь Кунь, даже не взглянув на него. Голос его был глухим, словно исходил из самой земли. — Скоро ужин.
Линь Сюань опустил серебряную голову. Он знал, что этот тон означал конец всем вопросам и разговорам. Он ощущал боль своего отца так же ясно, как ощущал тепло от раскаленной кузницы. Медленно, ощупывая ногами знакомые неровности земляного пола, слепой мальчик направился к единственной двери в дальнем углу хижины.
Как только он скрылся, Линь Кунь поднял молот и с яростью, которой не видели даже его лучшие клиенты, обрушил его на раскаленный кусок железа, лежащий на наковальне.
Донг! Громкий, чистый звон наполнил хижину, временно заглушая скорбь и невысказанные слова.
Линь Кунь погрузился в свои мысли. В его сознании всплывали образы женщины с серебряными волосами. На лице грубого мужчины появились два ручейка. Он обрушивал молот на металл с такой силой, что, казалось, пытался выбить из него не оружие, а собственную скорбь.
“Великое будущее, — думал он с горькой усмешкой, глядя, как раскаленный металл осыпается искрами. — Какое будущее может быть у человека, который не видит, куда ступает? Этот старик просто тешит его... и меня.”
Спустя долгое время, когда гнев в Линь Куне немного утих, а горячий металл остыл, он позвал сына:
— Сюань. К столу.
Линь Сюань легко ориентировался по дому, ведь он провел в нем девять лет своей жизни.
На столе стояла грубая глиняная посуда. Еда, напоминающая простую кашу из местного зерна, была грубо приготовленной, но в ней ощущалась любовь.
Линь Сюань погрузился в свои мысли, пока ел.
“Если отец будет против моих занятий, я не буду противиться, — с грустью подумал он. — Отец прав. С моим слабым телом и этими глазами…”
Линь Сюань мыслил явно старше своего возраста — тяжелая жизнь в деревне влияла на него. Хоть никто и не говорил прямо, но отношение жителей было иным, нежели к остальным детям: они относились к мальчику с жалостью. Его отец, Линь Кунь, был пьяницей. После смерти жены и слепоты сына он потерял всякую надежду.
Собравшись с духом, Линь Сюань обратился к отцу с надеждой:
— Отец, я хотел бы стать воином. Жители деревни были добры ко мне, я хочу отплатить им.
Линь Кунь оторвал взгляд от своего деревянного ковша. В его глазах чувствовалось такое глубокое горе, что оно почти физически давило на воздух в хижине.
— Нет! — резко ответил он.
Слово "Нет!" прозвучало в тишине, как удар наковальни. Линь Сюань вздрогнул, не поднимая головы, и тихонько опустил деревянную ложку.
Линь Кунь медленно отодвинул свою миску. Горе в его глазах сменилось мрачной, невыносимой решимостью.
— Ты спрашиваешь, почему? — Голос отца стал низким и хриплым. Он впервые за вечер не отводил взгляда, глядя прямо в серые, пустые глаза сына. — Ты не видишь, Сюань. Ты не видишь собственного тела, не видишь, откуда летит камень, не видишь, где кончается пропасть. Ты не видишь, когда воин Тянь Сы идет на тебя на скорости ветра, и не увидишь огненную Ци, которую выпускает Янь Синь.
Он тяжело вздохнул.
— Старейшина говорит о великом будущем, но Старейшина никогда не ходил с тобой по грязным дорогам вне деревни. Наш мир жесток, сын. За стенами деревни жалость — это слабость, которую используют. Я кузнец. Я могу выковать тебе лучший меч, но я не могу выковать тебе глаза.
Линь Кунь оперся локтями о стол, склонившись вперед.
— Мечник или воин... это не просто умение двигать Ци. Это умение видеть клинок противника, видеть его намерение, видеть, как его тело готово тебя убить. Ты никогда не сможешь стать воином, Сюань. Никогда. Это не твой путь, и я не позволю тебе идти на верную смерть.
Линь Сюань сидел совершенно неподвижно, его маленькие, тонкие плечи поникли под тяжестью этих холодных, неоспоримых слов.
— Ешь, — приказал Линь Кунь, и в этот приказ была вложена вся его измученная, отчаянная любовь. — Завтра мы начнем ковать твой первый меч. Не как оружие, а как инструмент. И ты будешь учиться моей работе.
Линь Сюань сидел совершенно неподвижно, его маленькие, тонкие плечи поникли под тяжестью этих холодных, неоспоримых слов. Он не заплакал, не стал спорить. Он слишком хорошо знал боль отца, чтобы добавлять к ней свою.
— Я понимаю, отец, — тихо прошептал он, и его голос был удивительно ровным для девятилетнего ребенка. — Я буду учиться твоему делу.
Линь Кунь тяжело выдохнул, и часть напряжения ушла из его лица. Он не ожидал такого быстрого и кроткого принятия.
— Хорошо, — ответил он, смягчаясь. — Ты талантлив.
Еда в тарелках уже кончилась. Линь Кунь поднялся, оглянувшись на сына, и бросил: — Иди к себе.
— Отец, если я смогу выковать меч, ты разрешишь мне начать тренировки с ним? — голос Линь Сюаня был полон решимости, когда он обращался к отцу.
Линь Сюань сжал кулаки, он был полон решимости и желания.
Линь Кунь смотрел на сына, в его пустые глаза. Вопрос застал его врасплох. Линь Кунь понимал тяготы пути воина и не хотел, чтобы будущее сына было таким же печальным, как его собственное.
Через некоторое время раздумий отец наконец дал ответ.
— Если ты сможешь выковать меч, который пройдет мои стандарты, я позволю тебе начать тренировки с ним, — уверенно ответил отец, с необъяснимой силой в голосе. — Завтра мы будем начинать. Не думай, что это будет просто, мне понадобилось несколько лет, чтобы выковать свой первый меч.
“Я обязательно выкую свой меч! Я не хочу быть обузой своему отцу, он столько времени заботился обо мне,” — в мыслях подумал Линь Сюань. Он был готов ко всем испытаниям.
После недолгих разговоров, хижина снова погрузилась в тишину. Отец и сын разошлись, и день сменился холодной, звездной ночью.
Обновлено: 22.01.2026