Глава 2. Сопротивление материалов
Дорога до университета занимала пятьдесят минут серой, перемалывающей рутины. Двадцать минут пешком до метро по слякоти, десять минут ожидания на продуваемой платформе (в часы пик интервалы увеличились из-за санитарной обработки вагонов) и двадцать минут в душном, гудящем чреве подземелья.
Артём ненавидел метро. Не за давку и не за спёртый запах чужих тел, пробивающийся даже сквозь маски. Он ненавидел его за то, что там он чувствовал себя прозрачным.
Вокруг были люди. Сотни людей. Кто-то в дорогих пальто, уткнувшись в последние модели айфонов. Кто-то в модных парках с меховыми капюшонами. Студенты с кофе в картонных стаканчиках из модных кофеен (двести рублей за стакан — бюджет Артёма на два дня жизни) громко обсуждали вечеринки и планы на выходные.
Артём стоял у дверей вагона, прижав рюкзак к груди, словно щит. В наушниках, один из которых перестал работать неделю назад, хрипел какой-то старый плейлист русского рока. Музыка помогала возвести невидимую стену между собой и миром.
«Не прислоняться», — гласила красная надпись на стекле двери.
Артём горько усмехнулся под медицинской маской. К жизни, кажется, тоже лучше не прислоняться — испачкаешься или прищемит.
В аудиторию он вошёл со звонком, запыхавшись после бега по эскалатору.
Поточная лекция по «Сопротивлению материалов» проходила в большом амфитеатре, который сейчас выглядел сиротливо. Народу было мало. Половина потока сидела по домам на самоизоляции, подключившись через «Зум». Их аватарки проецировались на большой экран за спиной лектора, создавая сюрреалистичное ощущение киберпанка времён разрухи.
Лектор, Валерий Семёнович (или просто Семёныч), мерил шагами сцену. Это был сухой, желчный старичок в советском пиджаке, который искренне считал, что инженер должен знать формулу прогиба балки лучше, чем имя собственной матери.
— Белов, — голос Семёныча хлестнул, как кнут, стоило Артёму попытаться незаметно проскользнуть на галёрку. — Вы решили почтить нас своим присутствием? Какая честь.
Артём замер на ступеньке. Десятки живых глаз и ещё полсотни веб-камер уставились на него.
— Извините, Валерий Семёнович. Транспорт...
— У инженера не бывает оправданий, Белов. У инженера бывают расчёты, — отрезал лектор, поправляя очки. — Если вы не можете рассчитать время пути, как я могу доверить вам расчёт несущей конструкции моста? Садитесь. И постарайтесь не дышать слишком громко, вы сбиваете ритм лекции.
Артём молча поднялся на самый верхний ряд. Уши горели огнём.
Он плюхнулся на жёсткое деревянное сиденье и достал общую тетрадь. Дешёвая шариковая ручка, как назло, писала через раз. Приходилось с силой давить на бумагу, оставляя рваные борозды, чтобы записать формулу.
— Эй, — раздался шёпот слева.
Артём скосил глаза. Рядом сидела Аня, староста их группы. Девушка из «другого мира»: всегда аккуратная, пахнущая чем-то цветочным и дорогим, с планшетом вместо тетради.
— Ты лабу распечатал? — спросила она, не отрываясь от экрана, где стилусом выводила идеальные графики. — Семёныч сегодня собирает. Если не сдашь — недопуск.
Артём сжал непишущую ручку так, что пластик хрустнул.
Распечатать. Лист А4 в университетском копировальном центре стоил десять рублей. В лабораторной работе было пятнадцать листов. Сто пятьдесят рублей.
У него в кармане было двести сорок. Если он распечатает работу, останется девяносто. А ему ещё нужно купить еды, чтобы не упасть в голодный обморок.
— Принтер сломался, — соврал он, глядя в тетрадь. — Завтра принесу.
Аня на секунду оторвалась от планшета и посмотрела на него. В её взгляде не было презрения, только лёгкое, вежливое недоумение. Для неё сломанный принтер был просто бытовой неурядицей, которую решают покупкой нового, а не финансовой катастрофой.
— Смотри, не тяни. Он злой сегодня. Вон, Петрова уже отправил на пересдачу.
— Угу, — буркнул Артём.
Он чувствовал себя бесконечно усталым. Лекция тянулась, как резина. Слова Семёныча про «модуль упругости», «предел текучести» и «усталость металла» пролетали мимо ушей, обретая новый, зловещий смысл.
Артём думал о своём собственном пределе текучести.
Сколько ещё можно вот так врать про принтеры, экономить на чае, штопать носки и подкладывать картон в ботинки, прежде чем он сломается, как та самая перегруженная балка?
***
В четыре часа дня он стоял у выхода из метро «Бауманская».
Погода испортилась окончательно. Небо, затянутое свинцовыми тучами, нависло над городом, давя на плечи. Ветер швырял в лицо ледяную крупу — смесь дождя и мокрого снега.
— Держи, — Лёха сунул ему в замёрзшие руки толстую пачку глянцевых листовок. — Раздать всё до шести. Если выкинешь в урну — проверяющий увидит, штрафанёт и ничего не заплатит. Понял?
— Понял, — Артём спрятал руки в рукава куртки, пытаясь сохранить остатки тепла.
— Что рекламируем хоть? — он бросил взгляд на верхний флаер.
На яркой, кричащей бумажке была изображена неестественно счастливая семья с кучей покупок и надпись крупными жёлтыми буквами: «ДЕНЬГИ СРАЗУ! Микрозаймы под 0%. Одобрение за 5 минут! Паспорт не нужен!».
Злая ирония судьбы.
Нищий студент стоит на ветру и предлагает таким же отчаявшимся людям влезть в долговую яму, чтобы купить еды.
Лёха убежал по своим делам, а Артём остался один на один с бесконечным людским потоком.
— Возьмите, пожалуйста... Деньги... Выгодные условия...
Люди шли мимо. Хмурые, уставшие, спрятанные за масками и поднятыми воротниками. Они отмахивались от него, как от назойливой осенней мухи. Никто не хотел брать мусор в руки.
— Нет!
— Не интересует.
— Иди работай нормально, здоровый лоб! — рявкнул какой-то мужик в кожаной куртке, больно толкнув Артёма плечом.
Артём пошатнулся на скользкой плитке, но устоял.
«Я и работаю», — хотелось крикнуть ему в удаляющуюся спину. — «Я стою здесь, пока ты идёшь в тепло, чтобы заработать на хлеб».
Но он промолчал. Сил на злость не было. Было только отупляющее чувство холода.
Через час он перестал чувствовать пальцы на левой ноге.
Картонка.
Его «нанотехнология» капитулировала. Вода нашла путь через трещину в подошве. Сначала это было просто неприятное ощущение сырости. Потом картон размок, превратившись в холодную, склизкую кашу, которая хлюпала при каждом шаге.
Ледяная вода обжигала ступню. Холод полз выше, сковывая лодыжку ледяным обручем.
Артём переминался с ноги на ногу, пытаясь согреться, но это не помогало. Зубы начали выбивать дробь.
«Ещё сорок минут. Ещё сорок минут — и будет триста рублей».
Мимо прошла девушка с собачкой на поводке. Собачка, маленький ухоженный йоркширский терьер, дрожала от ветра, но была одета в утеплённый комбинезон и — что добило Артёма — в крошечные непромокаемые ботиночки.
Артём посмотрел на свои разваливающиеся ботинки, полные ледяной жижи, потом на собаку.
У собаки обувь была лучше. И жизнь, наверное, тоже.
Это было смешно. Настолько смешно и жалко, что из горла вырвался нервный смешок. Прохожие косились на парня, который стоит под дождём с пачкой рекламы микрозаймов и трясётся от беззвучного смеха.
— Эй, парень! — окликнул его грубый женский голос.
К нему подошла женщина в синем жилете с надписью «Промоутер-Контроль». Лицо у неё было недовольным.
— У тебя ещё половина пачки на руках. Ускоряйся. Если до шести не раздашь — заплатим только половину. Мы тут не за простой платим.
Половину. Сто пятьдесят рублей.
Паника, горячая и липкая, ударила в голову, вытесняя холод.
Ста пятидесяти рублей не хватит ни на что.
— Я раздам, — хрипло сказал Артём. — Я всё раздам.
Он шагнул прямо в гущу толпы, забыв про стыд, гордость и социальную дистанцию. Он совал листовки всем подряд, чуть ли не в карманы.
— Возьмите! Пожалуйста!
— Просто возьмите!
— Акция!
Он почти умолял. Ему было всё равно, что о нём подумают. Главное — избавиться от этой проклятой глянцевой бумаги. Главное — получить свои триста рублей.
***
В шесть десять он получил деньги.
Три мятые, грязные сторублёвые купюры. Лёха передал их ему в подземном переходе, даже не глядя в глаза — спешил на свидание.
Артём зашёл в «Пятёрочку» у общежития.
Руки дрожали так сильно, что он с трудом удерживал пластиковую корзинку.
Молоко (самое дешёвое, в мягком пакете, который вечно рвётся). Макароны «Красная цена». Десяток яиц по акции (два битых, но сойдёт). Половинка чёрного хлеба. Пачка чая.
На кассе вышло 289 рублей.
Осталось одиннадцать рублей прибыли.
Он вышел на улицу. Дождь кончился, но ветер стал ещё злее, пробираясь под мокрую одежду.
Мокрый носок в левом ботинке давно перестал быть просто мокрым — он превратился в ледяной компресс, высасывающий остатки тепла из тела. Артём не чувствовал пальцев левой ноги, и это пугало.
Вернувшись в комнату, он первым делом стянул проклятую обувь.
Носок был чёрным от грязи и развалившегося картона. Ступня была пугающе бледной, мраморной, с синюшным отливом.
В комнате было пусто. Виталик ещё не вернулся.
Артём сел на кровать, обхватив себя руками. Его колотило крупной дрожью. Озноб пробирал до костей, и даже свитер не помогал.
Он посмотрел на пакет с продуктами на столе. Еда. Он добыл еду.
Но радости не было. Было только чувство тотального, выжигающего душу опустошения.
Он потратил день жизни, здоровье и остатки самоуважения, чтобы купить еды на два дня. И завтра всё повторится. И послезавтра. И через месяц.
А потом он закончит вуз, пойдёт работать младшим инженером за тридцать пять тысяч, будет платить за съёмную квартиру на окраине и так же питаться макаронами, мечтая о новых ботинках.
— Я так не могу, — прошептал он в звенящую тишину комнаты. — Я больше так не могу.
Он лёг на кровать прямо в одежде, свернувшись плотным клубком, пытаясь сохранить крохи тепла.
Голова горела. Кажется, поднималась температура.
На столе, рядом с пачкой макарон, лежала его старая тетрадь по сопромату. На обложке кто-то когда-то написал чёрным маркером определение: «Предел прочности — это механическое напряжение, выше которого происходит разрушение материала».
Артём закрыл глаза. Его предел прочности был достигнут сегодня, на мокром асфальте у метро «Бауманская». Материал разрушился.
В кармане куртки внезапно завибрировал телефон.
Это был не звонок. Не привычный сигнал смс.
Вибрация была странной — короткой, сухой, электрической. Будто телефон пропустил через себя разряд тока.
Артём не хотел открывать глаза. Ему было всё равно. Но телефон вибрировал снова и снова, настойчиво, требовательно, с какой-то пугающей ритмичностью.
Он достал аппарат дрожащей, немеющей рукой.
Экран светился в темноте комнаты неестественным, холодным белым светом.
На нём не было привычного рабочего стола с иконками соцсетей.
Только чёрный фон и мигающий курсор, ожидающий ввода.
Обновлено: 03.02.2026