— Вы поймёте, когда заглянете в древнюю библиотеку Камар-Таджа собственными глазами, — произнесла она, явно наслаждаясь интригой. — Есть тайны, скрытые в наших хранилищах, которые даже вы, с вашими поистине выдающимися божественными глазами, можете счесть чрезвычайно поучительными и полезными.
Какаши заметно подался вперёд, заинтригованный вопреки самому себе, вопреки обычной осторожности.
«Тайны Шарингана? Здесь, в этом мире?»
Наследие клана Учиха было неразрывно связано с древнейшими мифами его родного мира. Сусаноо, бог бурь. Аматерасу, богиня солнца. Цукиёми, владыка луны. Мудрец Шести Путей, создатель ниндзюцу. Всё это переплеталось в запутанный клубок легенд и реальности.
«Если в этом совершенно другом мире действительно хранятся какие-то ключи к его истинному происхождению, к его божественным корням... или даже к его скрытым пределам и возможностям...» Его пульс слегка участился. «Это может открыть совершенно новый потенциал, о котором я даже не подозревал».
Лицо Обито возникло в памяти — его широкая улыбка, его мечты о том, чтобы стать Хокаге.
«Обито, тебе бы тоже было безумно любопытно узнать об этом, правда? Ты бы первым ворвался в эту библиотеку».
— Кроме того, — добавила Древняя более тёплым, почти материнским тоном, — чародеи Камар-Таджа, наши ученики и мастера, могли бы многому, очень многому научиться у человека с вашими уникальными навыками и опытом. Обмен знаниями обогащает обе стороны.
Губы Какаши под маской дрогнули, и из горла вырвался сухой, короткий смешок.
— Не думаю, что из меня получился бы хороший учитель, — произнёс он с явной самоиронией.
В памяти мгновенно пронеслись яркие, живые воспоминания о Команде номер семь. Бесконечные, совершенно бесконечные жалобы Наруто на скучные D-ранговые миссии. Угрюмое, молчаливое неповиновение Саске, его взгляд, полный презрения к «бесполезным» тренировкам. Раздражённые вздохи Сакуры, когда она снова и снова пыталась привлечь внимание Саске вместо того, чтобы тренироваться.
«Я с этими тремя демонами еле-еле выжил психически. Они чуть не свели меня с ума в первые месяцы».
Учительство всегда было обязанностью, тяжёлым бременем, которое он принял крайне неохотно, движимый исключительно чувством долга. Долга перед покойным сенсеем Минато и его сыном. Долга перед памятью Обито и Рин.
«С кунаями и дзюцу я управляюсь в тысячу раз лучше, чем с составлением учебных планов и воспитательными беседами. Это просто не моё».
Взгляд Древней заметно потеплел, стал более человечным, понимающим. Словно она почувствовала, уловила всю тяжесть и боль, скрытую за его обманчиво лёгкими словами.
— Вы выглядите довольно молодо, мистер Какаши, — произнесла она мягким, но пронзительным, проникающим в душу голосом. — Мне сложно точно определить ваш возраст, но я бы дала вам не больше тридцати лет, может быть, чуть меньше.
Она сделала паузу.
— И при этом, судя по вашим феноменальным боевым навыкам, по тому, как вы двигаетесь, атакуете, защищаетесь... — Её взгляд стал острее. — Вы убили очень, очень многих за свою короткую жизнь, не так ли? Сотни? Тысячи?
Она слегка наклонила голову.
— Вы ведь целились мне прямо в сердце тем своим разрядом молнии. Чидори, кажется, вы его так называли? — Лёгкая усмешка тронула её губы — без насмешки, без осуждения. — Смертельный удар, нацеленный на мгновенное убийство. Чистая работа профессионала.
Какаши молчал, не подтверждая и не отрицая. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Я не осуждаю вас за это, Какаши-сан. Совсем не осуждаю, — продолжила она искренне, серьёзно. — Я прожила достаточно долго, повидала достаточно миров и реальностей, чтобы понимать: иногда обстоятельства не оставляют выбора. — Её голос стал тише, интимнее. — Возможно, ваш родной мир, ваше общество требовало именно такой жизни. Войны, конфликты, выживание сильнейших.
Она посмотрела на него с явным сочувствием.
— Вы сказали, что убили впервые в пять лет. Пять лет, Какаши-сан. Ребёнок, который должен был играть в игрушки, учиться читать, смеяться с друзьями. — Её голос дрогнул. — И я полагаю, с тех самых пор вы так и жили — в постоянных сражениях, миссиях, войнах. Это значит, что у вас попросту никогда не было настоящего шанса насладиться нормальной жизнью. Делать то, что вы действительно любите, что приносит искреннюю радость, а не только выполнение долга.
Она выдержала драматическую паузу, давая словам осесть.
— Здесь, в этом мире, в Камар-Тадже, вы получаете уникальную возможность начать всё заново. Чистый лист. — Её улыбка стала теплее. — Почему бы серьёзно не подумать о занятии, о пути, который действительно приносит вам подлинную радость? Не долг. Не обязанность. Именно радость.
Её слова ударили внезапно и точно, как метко брошенный сюрикен, пробив насквозь многослойную броню его привычной отстранённости и безразличия.
Глаз Какаши слегка, но заметно расширился — редкая, очень редкая трещина в его железном самообладании.
«Что я... люблю? Что приносит мне радость?»
Сам вопрос был совершенно чужеродным, незнакомым, таким, над которым он никогда, ни разу в жизни сознательно не останавливался, чтобы по-настоящему подумать, проанализировать.
Его жизнь всегда была безжалостным, неумолимым маршем долга и голого выживания. Без остановок. Без передышек.
Сначала он был гениальным сыном легендарного Белого Клыка Конохи, на которого давило невыносимое бремя ожиданий. Потом стал скорбящим сиротой после позорного самоубийства отца. Затем — хладнокровным убийцей из АНБУ, работающим в тенях. Потом неохотным сенсеем. И, наконец, воином в войне против инопланетной богини, угрожавшей уничтожить весь мир.
Радость? Счастье? Личные желания?
Это всё были непозволительные роскоши, мимолётные мгновения, которые ускользали, как песок сквозь пальцы.
Он попытался вспомнить. Подумал о серии «Райские игры» — тех самых скандальных, откровенных романов Джирайи, ставших его тайным, почти стыдным удовольствием. Способ справиться с реальностью, молча признал он себе. Способ на короткое время сбежать от неумолимо преследующих призраков Обито, Рин, сенсея Минато, отца. От всех мёртвых, которых не смог спасти.
Встречи с немногими друзьями тоже приносили какое-то тепло. Нелепые, абсурдные вызовы Гая на соревнования — кто больше съест, кто быстрее пробежит, кто дольше простоит на руках. Тихое, молчаливое товарищество с Ямато, который понимал без слов. Выпивка с Асумой и Куренай.
Но если быть до конца честным с самим собой... Какаши всегда предпочитал одиночество. Даже до того, как его мир буквально рухнул и исчез, оставив его в пустоте.
«Я ведь всегда был таким, верно? Одиночкой по природе».
Мысли понесли его дальше, глубже в прошлое. Во времена до того, как его личность окончательно определили потери и шрамы.
В детстве, в те короткие годы до трагического самоубийства отца, он по-настоящему, всей душой жил искусствами шиноби. Каждая тренировка с отцом Сакумо была его искренней, чистой радостью — изучение новых дзюцу, спарринги на мечах, бесконечное оттачивание сложных форм тайдзюцу до совершенства.
«Мне было всего три года, когда я впервые начал тренироваться. Бросал кунаи раньше, чем научился толком читать сложные кандзи».
Отец постоянно мягко убеждал его больше играть с другими детьми, просто быть беззаботным ребёнком, наслаждаться детством. Но маленький Какаши был полностью, всецело очарован, загипнотизирован невероятными возможностями чакры.
«Меня это безумно интриговало. Завораживало. То, как она может формировать окружающий мир, подчинять себе стихии природы, создавать нечто совершенно новое из ничего».
Он стал генином в пять лет — самым молодым в истории деревни. Чунином в шесть — снова рекорд. И это произошло не только из-за чувства долга перед памятью отца или амбиций клана.
Нет.
Это случилось потому, что он искренне, страстно любил сам вызов. Любил процесс открытия новых техник, разгадывания их механики, совершенствования своих навыков.
Именно эта всепоглощающая страсть к пониманию чакры привела его к самостоятельному созданию Чидори — уникального дзюцу ранга А, рождённого из его безграничного любопытства и жгучих амбиций молодого гения.
«Чем-то я, выходит, действительно похож на Орочимару в этом плане», — внезапно понял он, и от этой неожиданной, тревожной мысли по спине пробежал неприятный холодок.
Не в безумной погоне за бессмертием любой ценой, конечно. Не в готовности растоптать любую мораль. Но в этой навязчивой одержимости потенциалом чакры, в желании понять, разобрать, докопаться до сути.
Даже после страшной потери любимого сенсея, после гибели всей команды, после крушения целей и смысла жизни — эта крошечная искра интереса не угасла полностью. Тлела где-то глубоко внутри.
Шаринган, бесценный дар умирающего Обито, только подпитывал её, раздувал тлеющие угли. Он позволял копировать тысячу, тысячи различных техник из разных стилей и традиций.
И Какаши копировал их не для того, чтобы бездумно использовать все подряд в бою. Нет.
Он копировал, чтобы понять их внутреннюю механику, разобрать на составные части, увидеть, как именно формируется и течёт чакра в каждом конкретном дзюцу.
«Тогда, раньше, у меня постоянно не хватало собственной чакры, чтобы по-настоящему полноценно владеть даже десятой частью скопированного арсенала. Шаринган высасывал слишком много».
Его резервы были ограничены, Шаринган без конца пожирал энергию, оставляя его истощённым после каждого серьёзного боя.
«Но сейчас... сейчас всё изменилось».
Обновлено: 19.01.2026