Шушоу с довольной улыбкой отставила миску:
– Знаешь, это первая еда, которую я поела за долгое время.
Ганкью не мог не усмехнуться от её реакции. Коуши называли основное блюдо дня хякка, смесь съедобных злаков, которые обжаривались и мелко измельчались. Крупа не занимала много места и обеспечивала достаточным пропитанием, чтобы жить одному. Поэтому она стала главным продуктом в рационе коуши. Назвать её безвкусной было бы преуменьшением. Но сейчас он подумал о том, что это единственное, против чего Шушоу ни разу не возражала.
– Возможно, ты единственная, кто никогда не жаловался на эту еду.
– Правда? Ну, я бы точно не назвала её вкусной.
– Уверен, дома ты питалась гораздо лучше.
– Разумеется, – пожала плечами Шушоу. – Каждый приём пиши словно банкет, стол всегда уставлен изысканными блюдами. Но, услышав в школе об учениках, голодающих по нескольку дней, мне стало не по себе.
Она вдохнула.
– Тем не менее, то, что я не съедала, шло на корм свиньям, и я не могла раздавать остатки еды на улице. Если я говорила, что не голодна, то это было чем-то невероятным. Ничего не оставалось, поэтому я ела всё, что мне давали. Но, честное слово, и сама еда, и её вкус для меня были безразличны.
– Но, полагаю, она всегда была аппетитной.
– Да. Пока сам этого не испытаешь, не поймёшь, какого знать, что где-то есть голодающие люди, в то время как у тебя ежедневное застолье, нравится тебе это или нет. Все эти угощения перед тобой, твой желудок пуст, но ты не в состоянии ничего проглотить. Еда становится комом у тебя в горле. Ты когда-нибудь бывал в подобной ситуации?
Ганкью ответил со слабой улыбкой:
– Не могу сказать, что да.
– Голодать, конечно, ужасно, но иметь еду и не есть мало чем от этого отличается. Я не говорю, что это сравнимо с голодной смертью, но я часто думала, что было бы предпочтительней отказаться от еды.
Ганкью раскрыл рот для ответа. Шушоу нахмурилась.
– Я знаю, что ты хочешь сказать, поэтому не надо. Иначе я потеряю самообладание. Я – избалованная принцесса, не понимающая, что это значит, верно? – Шушоу отвернулась. – Ты думаешь, что желание сопереживать тем, кому нечего есть, – всего лишь снисходительность. Ребёнок из богатой семьи, ни в чём не нуждавшийся в своей жизни, не способен помогать людям. Сочувствовать кому-то и пытаться что-либо сделать – это не что иное, как раздувание собственного эго и демонстрация своего богатства. Допустим, у тебя много денег и ты ложишься спать в сытости, но они будут лишь смеяться над тобой. У тебя нет оснований, чтобы так поступать.
– Хм, – пробормотал Ганкью.
– Временами я хотела сократить количество блюд, но это ни к чему бы не привело. Экономия лишь оставляла бы больше денег в карманах моего отца, не сделав его более бедным или голодным.
Шушоу глубоко вздохнула:
– Не сомневайся, у меня была лёгкая жизнь. Когда дело касалось одежды и еды, денег не жалели. Я жила в большом, роскошном доме, окна которого защищались решётками для максимальной безопасности. Повсюду находились стражники. Но за пределами этих стен ежедневно умирали люди. Однако жалость – это не мой удел. Подчас единственное, что я могла сказать…
Она замолчала и поднесла палец к губам.
– Почему вы, по крайней мере, не нанимались стражниками? – сдавленные улыбки послышались рядом с хаку и в стороне огня.
Шушоу снова посмотрела на них и вздохнула:
– Я хотела стать правительственным чиновником. В этом случае я бы работала во благо людей, и возможно, смогла бы заглушить это чувство вины. Но йома убил директора, и школу закрыли. Я была слишком наивна. Усердно учиться и устроиться на государственную службу, чтобы повысить эффективность управления, имело смысл, только если кто-то будет всем руководить.
Ганкью сказал:
– Поэтому ты решила стать императрицей.
Шушоу покачала головой:
– Нет. Я хотела, чтобы им стал хоть кто-то. Для двенадцатилетней девочки это казалось невозможным. Я первая посмеялась над этой идеей. Когда подходящий человек с нужными качествами станет императором, йома исчезнут. Голод уменьшится. Поэтому я всегда спрашивала людей, почему они не идут в Шоузан. Но они все отказывались, говоря о том, что дети слишком прямодушны.
Она склонила голову набок:
– Если у тебя есть время причитать, как тяжела жизнь, и завидовать другим, то ты бы мог собрать своих приятелей-жалобщиков и отправиться в Шоузан. Иначе это лишь слова, брошенные на ветер. Хотя, подумав об этом впервые, то же самое было и со мной.
Лицо Ганкью отражало искренне уважение.
– Я злилась, что никто не пытается стать императором. И в то же время я говорила себе, что у меня ничего не выйдет, поэтому нет причин ехать на гору Хо. Я была в том же затруднительном положении, что и они. Но мои действия должны говорить громче слов. Я решила, что оправлюсь в Жёлтое море. А когда вернусь, то с чистой совестью скажу им всем смириться или закрыть свои рты. Злитесь на меня или завидуйте, но я отплачу им той же монетой. Сделав это, мне не нужно будет становиться чиновником. Я смогу заняться тем, чем пожелаю.
– Тем, чем пожелаешь? – раздался тихий голос со стороны костра.
– Я всегда хотела быть заводчиком киджу, – улыбнулась Шушоу. – Я люблю животных. Также нет ничего плохого в том, чтобы стать шуши. И не говорите мне, будто я не понимаю, что значит быть коуши. Мне это уже порядком надоело. Я стану шуши, оставлю Кё и буду проводить всё время с киджу. Если же мои пути пересекутся со старыми друзьями, и до меня дойдут слухи о том, как ужасно в Кё без правителя, я скажу им умолкнуть до тех пор, пока они не съездят в Шоузан.
На сей раз возле огня раздался приглушённый смех.
– На самом деле, я не могу сказать, что с императором жить лучше. Так говорят все взрослые, но когда я родилась, императора не было.
– Вот как.
– В Кё отсутствовал правитель всё это время. Мой отец каждый день ходил на работу, а я в школу. Правительство занималось привычными делами. Все жили, как могли. Поэтому я думала, что люди смогут обойтись без императора.
Она наклонила голову в другую сторону, словно спрашивая саму себя. Казалось, сам огонь опровергал это умозаключение.
– Я не был бы так уверен.
– Без правителя ситуация действительно ухудшается?
– Проблема не в том, что ухудшается, а в том, что лучше уже не становится.
– Это тревожная мысль, – сказала Шушоу, скрестив руки. – Оставить Кё – это одно. Но смириться с мыслью о том, что жизнь в королевстве только осложняется, должно быть, тяжело.
Ганкью опёрся о хаку и наблюдал за Шушоу, которая строила планы и обсуждала их сама с собой. C болью, по большей части, приглушаемой лекарствами, подкралась лёгкая дремота. Приятное тепло хаку согревало его спину. В сонном сознании ему показалось, что Шушоу предпочла жить жизнью шуши. Она бы сделала хороший выбор. Но, вероятно, этого бы никогда не произошло.
Шушоу путешествовала на юг, к безводному морю, называемому Жёлтым.
Чёрные, как склоны горы Тай, крылья
Проносятся по небу подобно облакам,
Вздымаясь вихрем с каждым взмахом.
Они летят, прорвавшись сквозь застоявшуюся пелену,
Описывая в воздухе широкую дугу.
Поддерживая голубые небеса на своих плечах,
Они движутся на юг и проносятся в южных морях.
Это была птица-феникс, летящая на крыльях мечты. Распростёртость этих крыльев означала построение великих планов в голове. А движение на крыльях феникса – что в паломничестве присутствует будущий император или императрица.
«Кё определённо может стать гораздо хуже, – Ганкью покачал головой и улыбнулся. – Предполагаю, что ей уготовано более величественное предназначение, чем шуши».
Обновлено: 15.02.2026