Атмосфера в лаборатории изменилась. После получения первого в истории «Фуфелшмертц Инкорпорейтед» (теперь без –пакость-) официального контракта, воздух, казалось, стал плотнее и дороже. Хайнц, в приподнятом настроении, носился по помещению, протирая и без того чистые поверхности и отдавая Норму деловые распоряжения. Перри-Утконос, в свою очередь, сидел на специально отведенном для него стуле с табличкой «Отдел Контроля Качества». Он не был врагом, явившимся сорвать злодейский план. Он был деловым партнером, прибывшим для приемки первой партии товара.
На бархатной подушке, в центре главного лабораторного стола, лежал он — первый серийный образец «Говоруна». Хайнц обращался с ним с такой нежностью, словно это было яйцо Фаберже.
— Осторожно, осторожно! — говорил он сам себе, сдувая с блестящего металлического корпуса невидимые пылинки. — Это не просто какой-то там инатор! Это наш первый коммерческий продукт! Наш первенец! От его успеха зависит наше будущее, наши дивиденды и моя возможность купить себе наконец-то массажное кресло!
Он взял ошейник двумя руками, как священник, держащий святыню, и подошел к Перри.
— Ну что ж, мой молчаливый партнер. Пришло время для первого теста.
С благоговением он закрепил стильный ошейник на шее утконоса. Загорелся маленький синий огонек. Хайнц отступил на шаг, сгорая от нетерпения.
— Ну же, Перри-Утконос, подумай о чем-нибудь! — взволнованно прошептал он. — О чем думают утконосы-секретные-агенты в свободное от работы время? О мировом господстве? О предательстве? О невыносимой легкости бытия? О том, что они забыли выключить утюг? Поделись с нами своими сокровенными мыслями!
Перри-Утконос, невозмутимый, как всегда, обвел лабораторию своим ничего не выражающим взглядом. Его внимание привлек маленький аквариум на полке, в котором лениво плавала золотая рыбка Клаус. В мозгу секретного агента промелькнула простая, лаконичная, как армейский приказ, мысль.
«Рыба».
Хайнц приготовился услышать синтезированное, писклявое слово «Рыба». Но вместо этого из динамика на ошейнике раздался голос. Голос, который, казалось, мог заставить ангелов плакать, а вулканы — извергать бархат и патоку. Это был глубокий, пафосный, вибрирующий баритон, словно у величайшего актера трагического театра, читающего монолог Гамлета.
— О, вечная загадка бытия, заключенная в хрупком сосуде жизни... — произнес Голос, заполнив собой всю лабораторию. — В чем истинный смысл твоего молчаливого плавания, о, обитатель глубин? Не является ли погоня за тобой лишь метафорой вечного поиска ускользающей истины в этом холодном, безразличном мире?
Хайнц застыл. Его челюсть отвисла. Он посмотрел на Перри, потом на рыбку, потом снова на Перри. В его мозгу произошел сбой. Изобретение работало, но... не так. Совсем не так. Шок на его лице медленно сменился выражением абсолютного, безудержного восторга.
— Невероятно! — выдохнул он. — Он... он работать лучше, чем я думать! Он не просто переводить мысли! Он... он подключается к глубинному, подсознательному эго! Он обходить примитивное сознание и транслировать наши внутренние, потаенные стремления! Он показывает нам не то, кто мы есть, а то, кем мы МЕЧТАЕМ быть!
Он подбежал к Перри и в восхищении схватил его за лапы.
— Перри-Утконос! Я и не подозревал! Все эти годы! Я думать, ты просто... животное, которое любить ломать мои вещи! А в глубине души ты... ты суровый трагический герой-философ! Вся наша борьба, все наши битвы... это была не просто драка! Это было столкновение двух экзистенциальных мировоззрений! Моего гения, стремящегося изменить мир, и твоей трагической души, созерцающей тщетность бытия! Это... это так глубоко!
Хайнц все еще пребывал в состоянии эйфории от своего величайшего научного открытия. Он ходил вокруг Перри-Утконоса, который продолжал невозмутимо сидеть на стуле, и жестикулировал, как лектор в университете, только что доказавший теорему века.
— Ты только представь, какие возможности это открывает! — вещал он. — Мы можем узнать, о чем на самом деле думают политики! О чем мечтают коты! Какие экзистенциальные проблемы мучают садовых гномов! Мой «Говорун» — это не просто коммерческий продукт, это ключ к душе вселенной! Я всегда знал, что ты не так прост, Перри-Утконос, но чтобы настолько...
Он восхищенно покачал головой, но его тираду прервал уже знакомый, бархатный, пафосный баритон, снова раздавшийся из ошейника на шее Перри.
— Но поведай мне, о, смятенный гений... — произнес Голос, и в нем звучали нотки вселенской печали. — Зачем? Зачем ты избрал этот путь из цифр и контрактов? Во имя чего ты оставил тропу благородного (хоть и некомпетентного) злодейства?
Вопрос, заданный с театральной, шекспировской глубиной, ударил Хайнца, как обухом по голове. Он был абсолютно не готов к такому. Это был не технический вопрос, не упрек. Это был прямой, философский удар в самое сердце его новой, еще не окрепшей корпоративной брони.
Он замер. В его голове тут же прозвучал холодный, деловой шепот Джона Джонсона: «Внимание. Прямой вопрос о мотивации бренда. Ответ должен быть сформулирован в рамках утвержденной маркетинговой стратегии. Ключевые слова: инновации, рыночные возможности, оптимизация...»
Хайнц открыл рот, чтобы произнести заготовленную фразу: «Я... я просто диверсифицировать свои активы и...». Но слова застряли у него в горле. Он посмотрел в невозмутимые глаза Перри-Утконоса, в которых, как ему теперь казалось, таилась мудрость веков. Он не мог лгать этому трагическому герою-философу. Корпоративная плотина, которую он так старательно возводил последние недели, с оглушительным треском прорвалась.
Хайнц медленно, словно из него выпустили весь воздух, опустился на пол прямо перед Перри. Он скрестил ноги, как ребенок в детском саду, и посмотрел на своего бывшего врага снизу вверх.
— Ты думаешь, я делать это ради денег? Ради успеха? — тихо начал он, и в его голосе больше не было ни капли деловой уверенности. — Нет, Перри-Утконос... то есть, о, трагический герой-философ... Все это неважно. Все дело в школьной научной ярмарке.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями, погружаясь в воспоминание, которое было больнее любого удара Перри.
— Ей было двенадцать. Моей Ванессе. И я хотел... я так хотел сделать для нее что-то особенное. Что-то, чем она сможет гордиться. Я построил вулкан! О, это был не просто вулкан из папье-маше! Это был идеальный вулкан! С работающим жерлом, с подсветкой, с генератором дыма! И он извергался не просто какой-то там содой! Он извергался съедобной, семицветной радугой из жидкой карамели! Это должен был быть мой триумф! Триумф отца и гения!
Его голос дрогнул.
— Я выкатил его на сцену в актовом зале. Вся школа смотрела. Ванесса стояла в первом ряду и даже... даже почти улыбалась. Я был так горд. Я нажал на кнопку запуска... но в спешке я случайно нажать не на ту кнопку. Не на кнопку «извержение», а на кнопку «НЕ НАЖИМАТЬ», которую я добавить по дурацкой привычке. И он взорваться. Он взорваться, облив мою дочь Ванессу с головы до ног липкой, разноцветной карамелью прямо перед всей школой...
В лаборатории повисла тяжелая тишина. Хайнц опустил голову, глядя на свои руки.
— И я видеть ее взгляд... — прошептал он. — Все смеялись. Учителя, дети... все. А она просто стояла, вся в этой радужной жиже, и смотрела на меня. И в ее глазах был не гнев. В нем был стыд. Стыд за своего отца-неудачника. За этого странного человека, который даже простую вещь, как научная ярмарка, умудрился превратить в катастрофу и публичное унижение.
Он поднял на Перри свои блестящие от слез глаза.
— И в тот момент я понять... я не хочу захватить Триштатье. Я не хочу победить Роджера. Все это — просто шум, чтобы заглушить этот взгляд. Я хочу построить что-то... что-то настоящее, чем она сможет гордиться. Что-то, что не взорвется. Что-то, что будет работать. Вот почему, Перри-Утконос. Вот почему этот путь.
Он замолчал, полностью опустошенный своей исповедью. Впервые за всю свою жизнь он произнес вслух свою самую главную, самую сокровенную и самую болезненную правду. И сделал это перед своим заклятым врагом.
В лаборатории повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Хайнца. Он сидел на полу, опустошенный и уязвимый, впервые в жизни обнажив свою душу перед кем-то, кто не был предметом мебели или комнатным растением. Перри-Утконос молча смотрел на него со своего стула. Его лицо, как всегда, было непроницаемой маской. Но он не ушел. Он не воспользовался моментом, чтобы обезвредить своего врага. Он просто сидел и слушал.
Когда последний всхлип Хайнца затих, тишина стала почти невыносимой. И тогда ее снова нарушил глубокий, бархатный, полный мудрости и сочувствия баритон, раздавшийся из ошейника.
— Поистине, нет цели благороднее, чем маяк отцовской любви, сияющий во тьме экзистенциального отчаяния и липкой карамели... — произнес Голос, и каждое слово, казалось, было пропитано вековой мудростью. — Твой путь праведен, Хайнц Фуфелшмертц.
Хайнц медленно поднял голову. Он посмотрел на своего бывшего врага со слезами, текущими по щекам. Но это были уже не слезы горя. Это были слезы благодарности. Его поняли. Впервые в жизни его кто-то по-настоящему понял. И этим кем-то оказался утконос-секретный-агент, говорящий голосом трагического философа.
Перри-Утконос, словно в ответ на его взгляд, едва заметно, но отчетливо кивнул.
И в этот миг между ними что-то изменилось. Годы вражды, тысячи сломанных инаторов, сотни провалившихся планов — все это отступило на второй план. Впервые за все это время они были не врагами, не изобретателем и его разрушителем. Они были на одной волне. Камера мироздания, казалось, медленно наезжала на их лица, а воображаемый оркестр заиграл пронзительную, сентиментальную мелодию о дружбе и взаимопонимании.
Идиллию разрушил резкий, холодный, как отчет аудитора, внутренний голос Джона Джонсона.
«Эмоциональный выплеск завершен. Уровень мотивации субъекта повышен на 73%. Возвращаемся к операционной деятельности. Необходимо составить план производства».
Эффект был таким, словно на сентиментальную сцену мелодрамы внезапно уронили сейф. Хайнц вздрогнул, как от удара током. Сентиментальная музыка в его голове оборвалась с визгом, словно кто-то царапнул иглой по пластинке. Он тут же встряхнулся, вытер рукавом халата слезы, и его лицо мгновенно приняло сосредоточенное, деловое выражение.
Он вскочил на ноги с такой энергией, будто и не сидел минуту назад на полу, раздавленный грузом прошлого.
— Ты прав, Джон! — бодро воскликнул он. А затем, встретившись с невозмутимым взглядом Перри, спохватился. — То есть... я хотеть сказать... о, мудрый утконос, твои слова вдохновили меня на новые свершения! Они наполнили меня... э-э-э... мотивацией, повышенной на 73 процента! Хватит рефлексировать! За работу!
Он бросился к своей чертежной доске, оставив Перри-Утконоса сидеть в одиночестве посреди лаборатории. Агент Пи посмотрел на удаляющуюся спину Хайнца, потом на аквариум с рыбкой Клаусом. Он был здесь уже полчаса. За это время его заклятый враг успел представить ему новый продукт, раскрыть свою главную детскую травму, пережить момент катарсиса, получить философское благословение и переключиться в режим эффективного менеджера. Агент Пи ничего не понимал. Но одно он знал точно: эта новая версия Фуфелшмертца была гораздо более странной и непредсказуемой, чем старая.
Вдохновение, подкрепленное четкой, благородной целью, было для Хайнца Фуфелшмертца мощнейшим топливом. Он больше не сомневался. Он не рефлексировал. Он действовал. Задача была ясна: одна тысяча «Говорунов» для О.Б.К.А. Это был его первый заказ. Его первый шанс доказать Ванессе — и самому себе — что он способен создать что-то настоящее.
Он подбежал к своей чертежной доске, которая все еще хранила его новую жизненную миссию. Схватив маркер, он начал лихорадочно рисовать рядом сложную, запутанную схему.
— Тысяча устройств! — бормотал он, и его рука летала по доске. — Я не могу собрать их все вручную! Мне нужна автоматизация! Мне нужен конвейер! Мне нужна... оптимизация моих прошлых неудач!
Эта последняя фраза прозвучала как озарение. Он бросил маркер и, словно одержимый, начал носиться по своей лаборатории, которая, как он только что осознал, была не кладбищем, а складом готовых решений. Он больше не видел перед собой груды ржавого хлама. Он видел потенциал.
Его взгляд упал на самый большой и громоздкий экспонат в его коллекции — «Захвати-Триштатье-инатор». Гигантская машина, которая провалила свою миссию, потому что ее максимальная скорость составляла полмили в час, а для ее питания требовалась розетка с очень длинным удлинителем. Но одна ее деталь была безупречна.
— Вот! — закричал он, с любовью похлопывая машину по пыльному боку. — Мой «Захвати-Триштатье-инатор»! Он никогда не мог ничего захватить, но его конвейерная лента работает идеально! Плавный ход, регулируемая скорость! Он станет основой сборочной линии! Ты не стал завоевателем мира, мой дорогой, но ты станешь артерией моего успеха!
Дальше он подбежал к другому своему провалу — «Расплавь-все-светофоры-инатору». Он вспомнил, как нацелил его на главный светофор Дэнвилла, но мощности лазера хватило лишь на то, чтобы слегка нагреть красную секцию, заставив ее выглядеть «немного болезненной».
— А это! — воскликнул Хайнц, откручивая лазерный излучатель. — «Расплавь-все-светофоры-инатор»! Его лазер слишком слаб для светофоров, но идеален для точечной пайки микросхем! Точность, низкое энергопотребление! Ты будешь моей паяльной станцией! Больше никаких расплавленных светофоров, только высокие технологии!
Последней проблемой были корпуса для ошейников. Они должны были быть легкими, прочными и, желательно, дешевыми. И тут он вспомнил об очередном своем громком фиаско, связанном с ненавистным ему профсоюзом голубей.
— А корпуса! — его осенило. — Корпуса мы сделаем из сверхпрочного, но легкого сплава от «Сделай-всех-голубей-невидимыми-инатора»! Он не сделал голубей невидимыми, он сделал их слегка полупрозрачными и очень злыми! Но зато его не смогли пробить даже их профсоюзные лидеры, когда пытались заклевать его в знак протеста! Этот материал идеален!
В разгар этого творческого безумия, когда Хайнц уже тащил конвейерную ленту на середину комнаты, а Перри-Утконос с невозмутимым видом наблюдал за этим, коммуникатор на лапе агента издал короткий электронный звук. Перри посмотрел на экранчик и, не меняя выражения лица, показал его Хайнцу.
Это было новое сообщение от Майора Монограмма.
«В восторге от прототипа! Увеличиваем заказ до ДВУХ тысяч! И еще спрашивают, есть ли модель для хомячков».
Хайнц уставился на сообщение. Две тысячи. Модель для хомячков. Его мозг на мгновение завис, а потом перезагрузился с новой, удвоенной мощностью. Он впал в еще больший, уже почти божественный экстаз.
— ДВЕ ТЫСЯЧИ?! — взревел он, и его голос эхом пронесся по лаборатории. — Для хомячков?! Конечно, есть! То есть, будет! О, это гениально! Это выход на новый рынок! Рынок грызунов-секретных-агентов! Он огромен!
Он снова бросился к своему конвейеру из старых неудач, который теперь казался ему самой прекрасной и совершенной машиной на свете. Его прошлое, полное провалов и разочарований, не было грузом. Оно было его главным активом. Каждая ошибка, каждая сломанная деталь, каждая нелепая идея теперь становилась ступенькой на пути к его новой, блестящей, успешной жизни.
Экстаз был полным и всепоглощающим. Хайнц Фуфелшмертц, размахивая новым заказом на две тысячи устройств, исполнял победный танец предпринимателя вокруг своего нового, собранного из старых неудач конвейера. Его ноги выписывали нелепые кренделя, а из горла вырывались победные кличи.
— Две тысячи! И для хомячков! Мы выходим на новые рынки! Мы диверсифицируем продуктовую линейку! Я — гений! Я — титан индустрии! Я…
И тут, в середине самого сложного танцевального па, он внезапно замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением задумчивости, а затем — чистого, незамутненного ужаса. Он медленно опустил бланк заказа.
— Две тысячи... — прошептал он, и его голос дрогнул. — Это большой успех... Слишком большой... Это уже не просто забавный гаджет. Это серьезный коммерческий продукт. А что если...
Его глаза расширились от чудовищной, доселе неведомой ему мысли.
— ...что если кто-то... УКРАДЕТ МОИ ИДЕИ?!
Мысль была настолько страшной, что он пошатнулся. Всю жизнь его изобретения были настолько провальными, что никому и в голову не приходило их воровать. Их боялись, над ними смеялись, их ломал Перри-Утконос, но красть? Зачем красть «Заставь-всех-говорить-задом-наперед-инатор»? Теперь же у него было что-то ценное. Что-то, что работало. А значит, что-то, что можно было украсть.
Внутренний голос Джона Джонсона, до этого молча наблюдавший за его танцами, тут же подлил масла в огонь его новой паранойи.
«Риск промышленного шпионажа возрастает пропорционально коммерческому потенциалу продукта, — бесстрастно констатировал Джон. — Необходима юридическая защита интеллектуальной собственности».
— Защита... — пробормотал Хайнц, цепляясь за слово, как утопающий за соломинку. — Юридическая защита... Мне нужны... ПАТЕНТЫ!
Он произнес это слово с благоговением, словно это было какое-то древнее, могущественное заклинание, способное защитить его от всех бед. Он представил себе красивую гербовую бумагу, на которой было бы написано: «Патент на „Говорун“. Собственность гения Хайнца Фуфелшмертца. Руки прочь!». Это было прекрасно. Но тут же его мозг сделал следующий логический шаг, и благоговение на его лице сменилось гримасой чистого, животного ужаса.
— Но для патентов... нужны... БУМАГИ!
Это слово ударило его, как физический удар. Он отшатнулся, словно увидел призрака своего бухгалтера из прошлого.
— НЕТ! Только не это! — закричал он, и его крик был полон подлинного страдания.
Он начал метаться по лаборатории, и в его воображении вставали кошмарные образы.
— Формы! Анкеты! Заявления в трех экземплярах! Справка о доходах! Справка о составе семьи! Справка о том, что ты не верблюд! Сноски мелким шрифтом, которые невозможно прочитать без электронного микроскопа! Бесконечные графы, которые нужно заполнять печатными буквами! И не дай бог ты выйдешь за линию!
Он схватился за голову, его охватила настоящая паническая атака.
— Это... это самое коварное, самое бездушное, самое страшное зло во всей вселенной! Злее всех моих инаторов вместе взятых! Бюрократия! Она высасывать душу! Она превращать твой гениальный, творческий порыв в скучную, унизительную процедуру! Я не смогу! Я не выдержу!
Он рухнул на пол и свернулся в позу эмбриона, бормоча себе под нос: «Только не формы... только не заявления в трех экземплярах...». Перри-Утконос, наблюдавший за всем этим, лишь поправил шляпу. Он видел, как Фуфелшмертц противостоял лазерам, гигантским роботам и даже гневу профсоюза голубей. Но теперь он столкнулся с врагом, которого, кажется, боялся по-настоящему. Герой-философ превратился в паникующего бюрократа, и это было самое нелепое и самое страшное зрелище из всех.
Обновлено: 20.01.2026