Частный самолет, предоставленный «Уэйн Энтерпрайзес», был верхом элегантности и сдержанной роскоши. Он был похож на летающий пентхаус Брюса Уэйна: темное полированное дерево, кресла из мягкой черной кожи, приглушенный свет. И в этот храм спокойствия и респектабельности ворвался Хайнц Фуфелшмертц, а за ним, с деловитым гудением, вкатился Норм, толкавший перед собой десять огромных ящиков с кефиром.
Для Хайнца, привыкшего к дирижаблям, которые постоянно сдувались, и к самодельным ракетам, которые чаще взрывались, чем взлетали, этот самолет был не просто транспортом. Это был портал в другую вселенную — вселенную, где вещи работали, были удобными и не пытались тебя убить.
— Ого... — с благоговением прошептал он, проводя рукой по кожаной обивке. — Мягко... и не пахнуть озоном от перегоревших надежд.
Следующие полчаса он провел как восторженный ребенок, дорвавшийся до самой большой в мире игрушки. Он нажимал все кнопки подряд, заставляя кресла раскладываться, шторки опускаться, а из скрытых панелей выезжать экраны и столики. Он открыл мини-бар, увидел десятки бутылочек с дорогими напитками, разочарованно вздохнул, что там нет кефира, и тут же заставил Норма загрузить туда свой стратегический запас. Он даже вызвал пилота по внутренней связи.
— Алло! Капитан! Это ваш новый босс... то есть, важный пассажир! А в этом самолете есть кнопка «сделать пакость»? Ну, знаете, чтобы сбросить на дом моего брата Роджера тонну конфетти? Нет? Какая жалость! Очень непродуманная конструкция!
Вершиной его восторга стала экскурсия по салону.
— Смотри, Норм! — кричал он, открывая дверь в спальный отсек. — В этом самолете есть кровать! Настоящая! С подушками, а не с набитыми соломой мешками, как в моем детстве! И душ! Можно принимать душ прямо в небе! А еще повар, который делает шницели не из глины! Я никогда не летать обратно коммерческими авиалиниями! Там плакать дети и мало места для ног! И еще они заставлять тебя выключать свои гениальные изобретения перед взлетом! Какое неуважение к науке!
Когда первый приступ восторга прошел, и самолет набрал высоту, Хайнц устроился в кресле, надел свои «Очки-Помощники» и попытался принять вид серьезного бизнесмена. Тут же в его мыслях прозвучал голос Джона Джонсона. Начался экспресс-курс по ведению бизнеса в Китае.
«Ключевые моменты», — раздался бесстрастный голос Джона, — «уважение к старшим, обмен визитками двумя руками, никогда не дарить часы. Это считается плохой приметой».
— Двумя руками? — пробормотал Хайнц, судорожно выхватывая свою визитку («Др. Хайнц Фуфелшмертц. Решаем нерешаемое (за умеренную плату)») и пытаясь отрепетировать движение на Норме. — Вот так? Норм, тебе не кажется, что я выглядеть глупо? И никаких часов... хорошо, что мой «Преврати-все-часы-в-капусту-инатор» я оставил дома.
Он отвлекся от подготовки и посмотрел в иллюминатор. Под ним, словно бесконечное белое одеяло, простирались облака. Он летел над миром в роскоши и комфорте, как настоящий титан индустрии, на встречу, которая решит судьбу его многомиллиардной компании. И этот контраст с его прошлым был настолько велик, что у него перехватило дыхание.
В его памяти вспыхнул короткий, яркий флешбэк. Ему пять лет. Он сидит в садовой ракете, которую его родители построили, чтобы отправить его в космос, потому что в семье мог быть только один сын, и Роджер был более фотогеничным. Он помнит тряску, грохот, чувство ужаса и одиночества, когда земля уходит из-под ног...
Он моргнул, и воспоминание исчезло. Он снова был здесь, в мягком кожаном кресле, на высоте десяти тысяч метров, и летел не в неизвестность, а к своему триумфу. Он осознал, какой гигантский, какой невероятный путь он проделал. От нелюбимого ребенка в дурацком платье до одного из самых влиятельных изобретателей на планете. Он выжил. Он победил. И сейчас он летел не спасаться бегством, а вести переговоры. На своих условиях.
Завод «Уэйн-Лекс-Текнолоджис» в Шэньчжэне был не просто заводом. Это был город будущего, случайно заброшенный в настоящее. Хайнц и Норм ехали на бесшумном электрокаре по его стерильным улицам, и Хайнц с открытым ртом смотрел по сторонам. Гигантские, безупречно чистые цеха из стекла и белого металла уходили в небо. Между ними, словно гигантские муравьи, сновали беспилотные роботы-погрузчики, перевозя контейнеры с хирургической точностью. Воздух был чистым, без единой пылинки, и единственным звуком было тихое, гармоничное гудение тысяч работающих механизмов. Это было царство порядка, эффективности и бездушного совершенства.
У входа в главный административный корпус их уже ждала делегация. Возглавлял ее директор завода, строгий мужчина в идеально скроенном костюме по имени мистер Чен. Его лицо было лишено всяких эмоций, а взгляд был острым и проницательным. Рядом с ним стояла его команда лучших инженеров — молодые, серьезные мужчины и женщины, смотревшие на Хайнца с вежливым, но холодным любопытством. Они ожидали увидеть очередного эксцентричного американского бизнесмена, чудака с безумной идеей, которого им придется вежливо выслушать, а затем методично объяснить, почему его фантазии невозможно реализовать в реальном мире.
Они обменялись вежливыми поклонами и прошли в конференц-зал, который был еще более стерильным и футуристичным, чем сам завод. Их усадили за длинный стол из черного стекла. Рядом с Хайнцем скромно сел молодой переводчик, готовый к долгой и трудной работе.
Мистер Чен начал переговоры без лишних предисловий, говоря на быстром, официальном мандаринском языке.
— Господин Фуфелшмертц, мы изучили ваши предварительные спецификации, — произнес он, и на его губах промелькнула тень усмешки. — Они... весьма неортодоксальны.
Переводчик кашлянул и уже приготовился переводить, но Хайнц, в чьих «Очках-Помощниках» уже вспыхнул синхронный перевод, опередил его. Он слегка наклонился вперед и ответил на идеальном, беглом мандаринском, используя сложные идиомы и технические термины, которые заставили инженеров напротив открыть рты от удивления.
— Господин Чен, неортодоксальность — это двигатель инноваций! — произнес он с уверенностью, которой сам от себя не ожидал. — Давайте перейдем к вопросу о пропускной способности нейроинтерфейса. Я считать, что мы можем оптимизировать ее на 15%, если изменим сплав в контактной группе! Я предлагать использовать композит на основе палладия и графена, это снизить сопротивление и улучшит время отклика на три наносекунды!
В конференц-зале повисла оглушительная тишина. Китайские инженеры в полном шоке смотрели на этого странного человека в лабораторном халате. Переводчик сидел с открытым ртом, осознавая свою полную ненужность. Холодный, вежливый скепсис на лицах команды мистера Чена мгновенно сменился неподдельным, живым интересом.
Один из инженеров, не выдержав, тут же развернул на голографическом проекторе в центре стола трехмерную модель очков.
— Но, господин Фуфелшмертц, — взволнованно заговорил он на мандаринском, — такой сплав увеличит стоимость производства на 7%!
— Только если использовать традиционные методы литья! — тут же парировал Хайнц, вставая и подходя к голограмме. — Но если мы применим метод холодной плазменной наплавки, который, я уверен, у вас есть, мы не только компенсируем затраты, но и повысим прочность оправы на 22%!
И началось. Лед был сломан. Следующие два часа конференц-зал гудел, как улей. Холодные, вежливые бизнесмены исчезли. На их месте были гении, говорящие на одном, универсальном языке — языке науки и инженерии. Они оживленно и уважительно обсуждали с Хайнцем чертежи, спорили о протоколах передачи данных, предлагали свои улучшения. Языкового барьера больше не существовало.
Хайнц стоял в центре этого вихря и чувствовал себя на своем месте. Его не считали чудаком. Его идеи не называли безумными. Здесь, на другом конце света, в окружении лучших инженеров Китая, он был не бывшим злодеем, а коллегой. Равным. Его гениальность, наконец, была оценена по достоинству, без скидок на его прошлое или нелепый внешний вид.
После двух часов интенсивного и на удивление продуктивного мозгового штурма технические вопросы были улажены. Чертежи «Очков-Помощников» были доведены до совершенства благодаря синергии хаотичного гения Хайнца и дисциплинированного профессионализма команды мистера Чена. В конференц-зале царила атмосфера взаимного уважения и легкой эйфории. Но эйфория быстро улетучилась, когда мистер Чен перешел к последнему, самому важному вопросу — вопросу бизнеса.
Он с серьезным видом посмотрел на Хайнца.
— Господин Фуфелшмертц, техническая сторона безупречна. Мы готовы запустить производство хоть завтра. Но остается один деликатный момент. Как вы знаете, наш завод является эксклюзивным подрядчиком и для «Уэйн Энтерпрайзес», и для «ЛексКорп» в этом регионе. Обе компании обладают мощностями для реализации вашего проекта. Итак, господин Фуфелшмертц, чьи производственные линии мы будем использовать? Господина Уэйна или господина Лютора?
Хайнц почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он только-только начал чувствовать себя уверенно в мире науки и инженерии, и вот его снова окунули в ледяную воду корпоративной политики. Выбрать Уэйна — значит разозлить могущественного и злопамятного Лютора. Выбрать Лютора — значит связаться с человеком, чья репутация была, мягко говоря, сомнительной. Он почувствовал, как возвращается его старая паника. Что делать? Какой «инатор» мог решить эту проблему?
И тут в его голове, спасительный и холодный, как айсберг в океане его эмоций, раздался голос Джона Джонсона.
«Анализ. Выбор одной стороны создаст монопольного дистрибьютора и ослабит наши переговорные позиции в будущем. Рекомендация: диверсификация рисков и стимуляция конкуренции. Предложите контракт обеим сторонам».
Идея была настолько простой, настолько безжалостной и настолько гениальной, что Хайнц едва не рассмеялся вслух. Это было идеально. Это было в духе его новой философии «Злобобра» — столкнуть двух титанов лбами и извлечь из этого максимальную выгоду для благого дела.
Паника ушла. На ее место пришла холодная, расчетливая уверенность, которой он никогда раньше в себе не ощущал. Он посмотрел на мистера Чена взглядом, которому позавидовал бы сам Лекс Лютор.
— Господин Чен, я не буду выбирать, — произнес он, и его голос, переведенный очками на идеальный мандаринский, звучал как никогда авторитетно. — Мы запустим ДВЕ производственные линии. Помимо основной партии для предпродаж, конечно же!
Инженеры за столом удивленно переглянулись. Мистер Чен приподнял бровь.
— «Уэйн Энтерпрайзес», — продолжил Хайнц, загибая палец, — произведет партию в 25 миллионов единиц для американского и европейского рынков. Их репутация и надежность идеально подходят для этих консервативных рынков. А «ЛексКорп», — он загнул второй палец, — произведет столько же для азиатского и африканского. Их агрессивный маркетинг и политическое влияние помогут нам быстрее захватить эти динамичные регионы.
Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, который произвели его слова.
— Пусть они соревнуются в скорости, качестве и маркетинге. Пусть доказывают, кто из них лучший партнер. А мы... мы будем просто получать роялти с обеих.
В конференц-зале повисла тишина. А затем мистер Чен сделал то, чего, вероятно, не делал уже много лет. Он улыбнулся. Широкой, искренней улыбкой, полной неподдельного восхищения. Он смотрел на Хайнца с новым, глубоким уважением. Он видел перед собой не просто эксцентричного гения-изобретателя. Он видел хитрого и дальновидного бизнес-стратега, который только что одним росчерком пера заставил две величайшие корпорации мира работать на себя, да еще и конкурировать за это право.
Хайнц Фуфелшмертц полностью освоил свою новую роль. Он больше не был наивным изобретателем, которого можно было обмануть или запугать. Он стал серьезным игроком на мировой арене. И он только что сделал свой очередной, блестящий ход.
После того, как исторические контракты были согласованы, напряжение в конференц-зале окончательно спало. Мистер Чен, чье лицо теперь выражало неподдельное уважение, предложил провести для Хайнца личную экскурсию по заводу, и тот с радостью согласился. Он шел по сверкающему цеху, и его детский восторг, который он испытывал в самолете, вернулся с новой силой. Он с интересом разглядывал гигантские роботизированные манипуляторы, которые с балетной грацией собирали микросхемы, и конвейерные ленты, двигавшиеся с гипнотической плавностью. Он чувствовал себя не просто бизнесменом. Он чувствовал себя творцом, который вот-вот вдохнет жизнь в это царство металла и кремния.
— А это, — с особой гордостью произнес мистер Чен, открывая перед Хайнцем большие двустворчатые двери, — наше сердце и душа. Наш зал почета.
Они вошли в просторное, залитое светом помещение с высокими потолками и идеально отполированным мраморным полом. Стены были увешаны портретами в строгих рамах — это были фотографии лучших работников завода, партийных деятелей и выдающихся инженеров. Атмосфера здесь была торжественной и немного пафосной. Но взгляд Хайнца привлек не стройный ряд героев труда, а то, что висело в самом центре, на самом почетном месте. В огромной, вычурной золотой раме, под отдельным софитом, висел большой портрет улыбающегося, добродушного Винни-Пуха.
Хайнц замер. Он несколько раз моргнул, уверенный, что это какая-то странная оптическая иллюзия, вызванная перелетом и избытком новой информации. Но нет, со стены на него смотрел самый настоящий плюшевый медведь с горшочком меда.
Уверенность, которую Хайнц обрел во время переговоров, вскружила ему голову. Он почувствовал себя своим в доску, экспертом не только в технологиях, но и в налаживании межкультурных связей. Он решил, что это идеальный момент, чтобы пошутить, разрядить обстановку и показать, какой он простой и компанейский парень.
— О, как мило! Винни-Пух! — с самой дружелюбной улыбкой произнес он, повернувшись к мистеру Чену. — Я и не знать, что вы тут такие большие поклонники детских мультиков! Это так трогательно! У вас тут, наверное, есть свой клуб любителей Горшочка с Медом?
Улыбка, только что появившаяся на лице мистера Чена, мгновенно застыла и испарилась. Его добродушное выражение сменилось ледяным, абсолютно каменным. Он медленно повернул голову и посмотрел на Хайнца взглядом, которым, вероятно, смотрели на врагов народа во времена культурной революции.
— Это портрет нашего глубокоуважаемого Верховного Коммунистического Вождя, — произнес он абсолютно серьезно, без тени иронии.
Хайнц замер. Его мозг отчаянно пытался обработать эту информацию, но выдавал лишь ошибку 404. Винни-Пух. Верховный Вождь. Эти два понятия никак не хотели соединяться в его голове. В этот критический момент его спасли собственные «Очки-Помощники». В его поле зрения мгновенно всплыла справка из Википедии со статьей «Винн-Пух в Китае» и фотографиями, на которых показывали медвежонка как партийного лидера.
Глаза Хайнца расширились от ужаса. Он понял, что только что совершил самую большую культурную оплошность в истории международных отношений. Его триумф был на грани превращения в дипломатический скандал.
— А... э... я... — начал заикаться он, отчаянно пытаясь спасти ситуацию. — Я... я всегда восхищаться его... э-э-э... любовью к лесу! И к своим друзьям! Очень... очень мудрый вождь! Да! Именно это я и хотел сказать!
Он выдавил из себя самую подобострастную улыбку, на которую был способен, и сделал несколько шагов назад от портрета. Мистер Чен продолжал смотреть на него с каменным лицом. Хайнц понял, что на сегодня с вопросами о местной культуре лучше завязать. Спесь успешного бизнесмена с него слетела в одно мгновение. Он снова был старым, добрым, неловким чудаком Хайнцем Фуфелшмертцем, который умудрился попасть впросак даже на вершине своего успеха. И, как ни странно, это было даже немного утешительно.
После неловкого инцидента в зале почета экскурсия была быстро и вежливо завершена. Хайнц до конца своего пребывания на заводе решил больше не проявлять инициативу в межкультурном диалоге и ограничивался лишь одобрительными кивками и широкой, немного нервной улыбкой. Наконец, настал самый важный момент. В том же самом конференц-зале, где несколько часов назад он завоевал уважение китайских инженеров, на стол из черного стекла легли два гигантских, многостраничных контракта. Один — с логотипом «Уэйн Энтерпрайзес». Другой — с эмблемой «ЛексКорп».
Мистер Чен с торжественным видом протянул Хайнцу дорогую перьевую ручку. Хайнц взял ее. На мгновение он снова почувствовал себя маленьким мальчиком из Друссельштайна, которому доверили что-то важное и дорогое, вроде шерстяных носков. Но он отогнал это чувство. Он был не мальчиком. Он был директором. Он был глобальным CEO.
Сначала он поставил свою размашистую, немного кривую подпись на контракте с Уэйном. Затем, с не меньшей уверенностью, — на контракте с Лютором. Он закрыл ручку, и по залу пронесся тихий, но отчетливый щелчок. Сделка была заключена. Производственный маховик, который изменит мир, был запущен. Хайнц встал и крепко пожал руку мистеру Чену, который теперь смотрел на него не как на чудака, а как на равного партнера.
После завершения всех формальностей Хайнц попросил несколько минут, чтобы побыть одному. Он вернулся в конференц-зал и подошел к огромному панорамному окну, из которого открывался вид на весь гигантский завод. Он смотрел на этот город будущего, на снующих внизу роботов, на сверкающие на солнце цеха, и понимал, что вся эта невероятная мощь теперь будет работать на него. На его идею. На его мечту. Он чувствовал, что достиг вершины.
«Вот оно. Я сделать это», — думал он, и его сердце наполнялось тихой, глубокой гордостью. — «Я не просто изобрести что-то великое. Я запустить это в мир. По-настоящему. Миллионы жизней станут лучше... слепые смогут „видеть“, глухие смогут „слышать“, а Гомеры Симпсоны по всему миру смогут объяснять квантовую физику... и я стать очень, очень богатым! Это и есть „Злобобро“ во всей его красе!».
В этот самый момент триумфа Хайнца, кадр резко сменяется. Яркий, залитый светом офис в Шэньчжэне исчезает, и мы переносимся в темную, зловещую лабораторию новой корпорации «Дракалистер». Здесь нет чистоты и порядка. Повсюду разбросаны чертежи, детали и прототипы, а единственным источником света служат несколько тусклых ламп и зловещее свечение от работающего плазменного резака.
В центре этого хаоса, склонившись над большим столом, стоят Доктор Драккен и Алистер Финч. Они смотрят на чертеж своего первого совместного продукта.
— Он в Китае, — с холодной уверенностью говорит Алистер. — Он полностью поглощен запуском своего производства. Он занят. Он не ожидает удара.
Драккен с злорадной ухмылкой стучит по чертежу. — Наш продукт будет готов через месяц, — произносит он. — И наша презентация... она будет гораздо громче, чем его!
Пока Хайнц Фуфелшмертц на вершине мира праздновал свой заслуженный триумф, в тени, на другом конце планеты, его старые и новые враги уже готовили свой первый удар. И этот удар обещал быть не менее коварным и неожиданным, чем портрет Винни-Пуха в зале партийной славы.
Обновлено: 20.01.2026