Узы.
Жизнь фехтовальщика подобна прогулке по канату над бездной без всякой страховки. Стоит лишь скрестить клинки с врагом, как каждое решение, каждое мгновение начинает взвешивать твою жизнь и смерть.
Рюнсуи слишком долго наблюдал за тем, как люди из-за единственной ошибки теряли свои с трудом взращенные жизни. Да и сам он бесчисленное множество раз оказывался на краю могилы.
Вот почему опытные мастера, выжившие в сотнях сражений, столь осторожны в каждом движении. Юнцы, ослеплённые пылом и отвагой, не чуют дыхания смерти за спиной, но старик не пропустит даже малейшего знака.
Хладнокровие и осмотрительность – это гордость мастера и доказательство его права на жизнь. Но порой именно эта осторожность связывает старику руки.
Сейчас Рюнсуи впервые за долгое время по-настоящему злился на самого себя.
«Почему я не вмешался сразу, как только принял решение? Был ослеплён жалкой мыслью, что нужно уважать волю ребёнка? Или просто испугался ответственности, страшась тяжести руки, протянутой сироте?»
Какова бы ни была причина, итогом его медлительности стал израненный ребёнок. К счастью, раны не казались смертельными, но опоздай он хоть на мгновение – и девочка была бы мертва.
— Спрошу лишь раз.
— Ты… ты, ублюдок! Да ты хоть знаешь, кто я такой?!
— Мне плевать, кто ты, — отрезал Рюнсуи. — По крайней мере, сейчас это не имеет значения. Если собрался бахвалиться своими жалкими связями, лучше заткнись. Думаешь, твои покровители остановят клинок, который вот-вот опустится на твою шею?
Глухое рычание неприятным эхом разнеслось перед заброшенным домом в глухом переулке, куда никто никогда не заглядывал.
Это была одна из особенностей, которую Рюнсуи обрёл, став представителем расы котолюдей. Перед боем, вопреки его воле, из горла вырывался этот утробный звук.
Когда-то он пытался избавиться от него, видя в этом лишнее доказательство того, что он больше не человек. Но с годами это рычание стало одной из тех вещей, с которыми он смирился – ведь оно заставляло врагов цепенеть от ужаса.
Глядя в пылающие синие глаза, застывшие в темноте подобно одиноким звёздам, Пауло покрылся холодным потом.
— Кха! Ладно, плети что хочешь, я всё равно могу здесь сдохнуть. Но ты, тварь… ты хоть представляешь, во что вляпался?
— Хм. А ты храбрец, как я погляжу.
Рюнсуи усмехнулся. Несмотря на то что плечо мерзавца было пробито огромным мечом и пригвождено к стене, тот и не думал сдаваться, пытаясь угрожать в ответ. Такие типы попадались нередко.
Ничтожные душой, посредственные в деле, но одержимые злобой и упрямством до самого конца.
Вместо ответа Рюнсуи медленно двинулся к нему.
Он перестал скрывать ауру опытного палача, проведшего всю жизнь на полях сражений. В воцарившейся тишине лишь тяжелый стук его сапог гулко отдавался от стен.
Пауло до боли стиснул зубы, пытаясь скрыть дрожь в сердце.
Черные одежды и черный мех незнакомца сливались с тенями, отчего казалось, будто приближается сама смерть. Но бандит хорошо знал: в такие моменты нельзя отводить взгляд.
Он не был силен или особо удачлив, но, выживая в трущобах, не раз встречал подобных личностей.
Тех, кто прошел через ад. Тех, для кого человеческая жизнь значит меньше, чем придорожная трава.
Если перед такими сжаться от страха, голова слетит с плеч в мгновение ока. Чтобы выжить, нужно показать, что ты не тот, кого можно трогать безнаказанно.
Несмотря на его решимость, Рюнсуи с абсолютно бесстрастным лицом, будто глядя на труп, взялся за рукоять меча, пронзившего плоть и камень.
— А-а-а-аргх! Проклятый кошак!
— Помолчи, — голос Рюнсуи, холодный и твердый, словно сверкающая в лунном свете сталь, оборвал поток ругательств. — Судя по всему, ты и сам не раз вкушал вкус крови, так к чему этот неуместный пафос?
Как Пауло по опыту узнал в нем человека, привыкшего ходить по грани, так и Рюнсуи сразу понял, с кем имеет дело.
Таким не нужно милосердие. С ними бесполезно взывать к разуму или логике. Единственный язык, который они понимают – это насилие. Еще более жестокое и сокрушительное.
Он взмахнул нодати, стряхивая капли крови, и посмотрел на бандита сверху вниз.
Говорят, глаза – зеркало души.
В зрачках врага клокотали искаженная злоба и ярость. Рюнсуи ледяно усмехнулся и задал вопрос, ответ на который ему был не слишком интересен, но необходим.
— Повторюсь. Спрошу лишь раз.
— Кха… а если я откажусь?
— Хочешь проверить?
Клинок мелькнул с такой скоростью, что глаз не успел уследить. Лезвие полоснуло Пауло по лицу. В ту же секунду из длинной вертикальной раны хлынула кровь, и бандит, завыв от боли, схватился за лицо.
— А-а-а! Мой глаз! Глаз! Сволочь! Думаешь, тебе это с рук сойдет?!
— Я задел только веко, так что кончай скулить, — бросил Рюнсуи. — Удивительно, как такой трус умудряется строить из себя героя. Ты бы и в огне не моргнул, будь в тебе хоть капля достоинства.
— Я тебя убью! Я всех вас… что?
Пауло отнял руку от левого глаза и несколько раз моргнул. Клинок, направленный рукой мастера с филигранной точностью, лишь слегка рассек кожу на щеке, веке и лбу, не повредив само яблоко.
— Как… как это возможно?
— Как? Даже если я объясню, ты вряд ли поймешь. Просто запомни: мир гораздо шире и больше, чем твой ничтожный опыт.
С этими словами Рюнсуи наклонился и встретился взглядом с ошарашенным Пауло. В отличие от его сердца, которое уже успокоилось, расширенные от боевого азарта синие зрачки смотрели на бандита пронзительно и остро.
— В этот раз я лишь снял кожу. Как думаешь, повторю ли я это в следующий раз?
— Ты!
— Хорошенько подумай, прежде чем отвечать. За свою жизнь я встречал многих. Были среди них люди чести, были и такие ядовитые гады, как ты. Но все они становились на удивление сговорчивыми, когда дело доходило до пыток или потери конечностей. К какому типу относишься ты? Станешь ли ты моим первым исключением?
Спокойный, почти будничный тон, за которым скрывалась беспощадная жажда убийства, пробирал до костей. Пауло замер, словно пораженный молнией.
Проглотив готовые сорваться проклятия, он в итоге медленно кивнул.
— Мудрое решение. Зачем страдать, если всё равно в итоге заговоришь?
— Спрашивай уже, что хотел, — голос бандита всё еще был дерзким, но в нем уже слышалась надломленность.
Рюнсуи задал вопрос, который мучил его с прошлой жизни и до сего момента:
— Почему?
— Что?
— Почему вы издевались над этими детьми? У вас с ними какая-то вражда? Или, может, с их родителями?
— Да нет никакой вражды. Ты это серьезно спрашиваешь? А, ну да, ты же из зверолюдей.
Бандит недоуменно переспросил, а затем сам пришел к какому-то выводу. На его лице появилась издевательская ухмылка.
— Говорят, все зверолюди с Восточного Континента, значит и ты оттуда. Там что, нет этих проклятых детей дьявола? Видно, ты не в курсе, но само их существование – грех. Этих тварей мало просто убить, они должны быть благодарны уже за то, что им вообще позволяют дышать.
— Хм.
Рюнсуи лишь сухо усмехнулся.
В словах этого человека не было ни тени сомнения или раскаяния. Обыденная, беспричинная ненависть веяла от него холодом, который был острее любого клинка.
— О, так ты даже не знаешь, кто это такие? Тогда слушай. Это сиджи.
— Я знаю.
Ледяной голос прервал попытку бандита проявить свое мнимое превосходство. Рюнсуи отчетливо произнес, глядя врагу прямо в глаза:
— Я знаю и про пятно на боку, и про то, что оно означает. Знаю, как относятся к сиджи в этом мире.
— Ну, тогда ты должен понимать…
— Я знаю, что в мире, полном таких, как ты, старшая сестра из последних сил защищает младшую, умирая от несправедливости. А младшая без тени сомнения следует за ней. Я знаю, что они лишь жертвы ваших нелепых предрассудков. Я знаю всё.
Адира, которая всё это время молча наблюдала за происходящим, прижимая ладонь к опухшей щеке, внезапно закрыла рот руками. Ей казалось, что если она этого не сделает, то разрыдается в голос.
Никто и никогда не говорил им таких слов. Все твердили, что их можно бить, потому что они сиджи. Что их можно морить голодом. Что с ними можно делать всё, что угодно.
Единственным исключением был Рикардо, который подобрал их, умирающих от голода, и принял в свою банду. Но даже он не решался сказать, что дискриминация сиджи – это несправедливость.
Для жителей Западного Континента это было в порядке вещей.
Рюнсуи мельком взглянул на беззвучные слезы девочки и снова повернулся к Пауло.
— Эта татуировка у тебя на предплечье… Краньо Чимитеро?
— Знал это и всё равно посмел?
— Разве я не говорил? Поможет ли это громкое имя твоей голове остаться на плечах?
Видя, как бандит снова приободрился при упоминании своего синдиката, Рюнсуи усмехнулся.
— Даже если ты сдохнешь здесь, кто об этом узнает?
— Хватит. Достаточно.
— Наконец-то ты показался.
Из темноты за спинами четверых присутствующих вышел человек, преграждая путь Рюнсуи. Из-за контрового света был виден лишь силуэт, но и его хватало, чтобы понять – перед ними великан.
Мужчина был на целую голову выше Рюнсуи, который и сам был не из маленьких.
— Ты знал, что я наблюдаю?
— С самого начала. Воин всегда чувствует чужой взгляд.
— Знал и всё равно вел себя так вызывающе.
— Есть какие-то проблемы? Или ты из тех, кто умеет болтать, даже став трупом?
Мужчина, облаченный во всё черное – под стать своей темной коже – сверкнул белками глаз.
— Это вряд ли. Я вижу, что ты не прост. Возможно, ты даже сильнее меня. Делай что хочешь. Но стоит тебе дернуться, и я тут же выбегу на главную улицу. Представляешь, что будет потом?
— Довольно подло для того, кто занимает не последнее место в Кладбище черепов.
Мужчина, щеголявший татуировкой в виде черепа прямо поверх шрамов, ухмыльнулся.
Рюнсуи цокнул языком. Там, где водятся деньги, всегда вьются мухи. Обычно это жалкие отбросы общества, но в таком мегаполисе, как Анкона, правила были иными.
Тьму этого города нельзя было недооценивать. Особенно если речь шла об одной из четырех банд, разделявших власть над ночью в крупнейшем порту юга.
Будь он в другой ситуации, он бы вырезал этого наглеца вместе со всей его организацией. Но сейчас обстоятельства были против него.
Существовал риск, что эти беспринципные типы могут добраться до детей, да и статус самого Рюнсуи, только сегодня прибывшего в город, был крайне шатким.
Вступать в открытую войну с теми, кто спелся с местными властями, было верхом безрассудства. Его легко могли подставить и превратить в преступника.
Быстро просчитав варианты, Рюнсуи прищурился и сделал шаг назад.
— Ладно, на этот раз я отступлю. Но даже не думай строить козни за моей спиной.
— С чего бы нам тебя слушать?
— Разве это не лучше, чем крах всей вашей конторы?
У незнакомца пробежал мороз по коже от этих будничных слов. Перед ним был не просто сильный коточеловек. Нет, это было нечто иное.
Меч. Клинок, способный рассечь мироздание, казалось, был нацелен прямо ему в сердце.
— Ах ты, сукин сын!
От леденящего ужаса его спас внезапный вскрик. Наваждение рассеялось, и в воздухе, разбрызгивая кровь, взлетела отсеченная кисть.
— А-а-а-а! Моя рука!
— Это предупреждение. Надеюсь, вы не станете лезть на рожон ради такой мелочи?
Рюнсуи было плевать на корчащегося от боли Пауло и на ошарашенное лицо Рикардо, который невольно подхватил раненого. Его больше занимала реакция здоровяка.
Тот, кто не раз смотрел смерти в лицо в трущобах Анконы, сейчас чувствовал, как у него поджилки трясутся от ледяного расчета, скрытого за действиями Рюнсуи.
«Он специально открылся».
В том, как незнакомец спровоцировал атаку и в итоге лишил врага руки, виделся холодный ум: он и формальный повод для самообороны сохранил, и отомстил сполна.
Мужчина стиснул зубы, оторвал кусок рукава и, подойдя к Пауло, туго перетянул культю.
— Позорище. Орешь из-за какой-то руки.
— Х-хённим!
— Пошли. Обсудим всё на базе.
Хоть Пауло и был никчемным типом, которого не жаловали в банде за скверный нрав, он всё же оставался своим. Бросать его было нельзя.
Уходя, здоровяк внезапно обернулся. Глядя на Рюнсуи, который всё еще источал ауру остро заточенного клинка, он задал вопрос:
— Твое имя?
— Зачем? Думаешь, знание имени что-то изменит? Впрочем, ты еще не раз о нем услышишь. Рюнсуи. Рюнсуи Пена. Передай своему боссу. И не забудь добавить: я прибыл сюда сегодня на трансконтинентальном торговом судне.
— Что?
— Просто делай, что сказано. А теперь проваливай, пока я не передумал.
Бандит хотел что-то возразить, но лишь скрипнул зубами и, подхватив Пауло, исчез в темноте, направляясь туда, где мерцали дешевые серные светильники – в логово банды.
Когда буря утихла, в переулке снова воцарилась тишина. Рюнсуи подошел к сестрам, которые смотрели на него широко раскрытыми глазами.
— Сильно испугались?
— Э-это…
— Аджосси! Вы закончили? Адине было страшно!
— Ох, бедняжка. Очень страшно?
В отличие от нерешительной Адиры, Адина с сияющей улыбкой обхватила ногу Рюнсуи. Он поднял на руки девочку, которую ждала бы ужасная участь, не подоспей он вовремя, и задумался.
Вопреки расхожему мнению, возраст не делает человека мастером во всем. Рюнсуи был величайшим фехтовальщиком, но человеческие отношения по-прежнему оставались для него загадкой.
Он знал, что годы сделали его мягче, но также понимал, что внутри него всё еще живут тени прошлого, исказившие его душу за долгие годы страданий.
Но он точно знал одно: в такой ситуации первым руку должен протянуть взрослый.
И он протянул её.
— Не буду говорить лишнего. Просто возьми меня за руку. Я позабочусь о вас.
В этом жесте была вся решимость, к которой он пришел, следуя за детьми и мучительно раздумывая над своим выбором. Адира, словно завороженная его голосом и обликом, вложила свою ладонь в его руку – уже в третий раз за этот день.
Рюнсуи мягко улыбнулся и притянул Адиру к себе, обнимая обеих сестер.
— Умница. Спасибо, что набралась смелости.
От этих теплых слов и прикосновений напряжение, сковывавшее Адиру, наконец отпустило, и она обмякла в его руках. Внезапная зима ушла так же быстро, как и началась.
Весна в жизни девочки пришла в облике кота.
Обновлено: 23.01.2026