Учебный год закончился. Лето раскалило камни и замедлило жизнь в ауле до неторопливого, сонного ритма. Хабиб и Чакар, хоть и жили по соседству, теперь редко виделись. Их графики, казалось, были нарочно рассогласованы самой судьбой. А если случайные встречи и происходили — у колодца или на общей дороге, — они проходили мимо друг друга, не сводя глаз, как абсолютные незнакомцы. Точнее, Чакар старалась смотреть куда-то в сторону, а Хабиб и вовсе делал вид, что её не существует, что пространство, которое она занимает, абсолютно пусто.
Поначалу это её сильно обижало. Сильнее, чем его старые насмешки. Полное отрицание её существования казалось самой жестокой из всех возможных форм пренебрежения. Но к середине лета она… привыкла. И сама начала ловить себя на том, что, завидев его вдалеке, автоматически сворачивает в переулок или задерживается у калитки, пока он не пройдет. Тишина стала их общим, неловким договором.
Однажды к Марьям зашла соседка Равзанат, её давняя подруга, с новостями. Чакар, сидя в углу и штопая простыню, лишь вполуха слушала их разговор о ценах на муку и здоровье тети Зайнаб. Но потом её ухо уловило знакомое имя.
— …Так вот, завтра наши-то, — понизила голос Равзанат, кивнув в сторону дома Багадура, — собираются в город. На машине. Багадур говорит, место для сына уже присмотрели. В училище какое-то престижное будет поступать, а там, гляди, и до института дорога откроется. Жить будет в общежитии, всё для него устроили.
Марьям что-то тихо ответила, и разговор перетек на другую тему. Но Чакар уже не слышала. Она смотрела в окно, на темнеющие горы, и в голове медленно укладывалась мысль: Он уезжает. Насовсем?
На следующее утро мама попросила её сходить в магазин за продуктами к обеду. Чакар взяла хозяйственную сумку и вышла. Воздух был чист и прозрачен после ночной грозы.
И тут она увидела его. Хабиб стоял не у своего дома, а на дороге, почти напротив их калитки. Он не шёл, а как будто кружил на одном месте, нервно пиная ногой какой-то камень, потом останавливался и смотрел куда-то в сторону её дома. На нём была новая, явно городская куртка, хотя день обещал быть жарким.
Когда он заметил Чакар, вышедшую из ворот, он резко замер. И стал смотреть. Не скользя взглядом, не делая вид, что смотрит сквозь неё, а пристально, напряжённо, прямо в лицо. Так долго, что Чакар смутилась и опустила глаза, проверяя, застёгнута ли сандалия. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам под этим тяжёлым, немым взглядом.
Он, казалось, собрался что-то сказать. Его губы даже чуть приоткрылись. Он сделал шаг вперёд. В его глазах читалась какая-то внутренняя борьба, замешательство, которое она раньше в нём не видела.
Чакар замерла в ожидании, не зная, чего ждать — старой колкости, нового оскорбления или… чего-то ещё.
Но через мгновение он резко махнул рукой, будто отгоняя докучливую муху или собственные мысли. Его лицо снова стало отрешенным и пустым. Он развернулся и быстрым, решительным шагом пошёл прочь, к своему дому, даже не оглянувшись.
Чакар стояла ещё с минуту, глядя ему вслед, сжимая ручку холщовой сумки. Потом вздохнула, поправила платок и тоже пошла своей дорогой — в магазин, за хлебом и солью для сегодняшнего обеда. Но в ушах почему-то звенела тишина, тяжелее и громче любого слова, которое он так и не сказал.
Обновлено: 22.01.2026