Глава 12 — ГЛАВА 3 — “Грязные Клятвы” ЧАСТЬ 2

(ЧАСТЬ 2: ТО, ЧТО МЫ НОСИМ ПОД КОЖЕЙ) (От лица Челисы) Я снова на мгновение пришла в себя, словно вынырнула из глубины, где вода холодная, вязкая и давит на грудь. Я словно утонула, а потом кто-то резко выдернул меня за волосы. Мир вокруг был искажён. Ржавый металлический запах крови. Сладкий, отвратительный запах Грота с чужой кожи, который невозможно отстирать. И ощущение, будто кто-то сжимает мою грудную клетку, словно кто-то сидит на ней коленями. Мне не хватало воздуха. Я сидела у стены, полуголая, в разорванной майке, накрытая пиджаком, который явно был не моим. Пиджак пах женщиной. Жёсткой. Ледяной. Так пахнут только люди, привыкшие убивать — или видеть убийства. Так пахла Сая. — …у неё шок, — голос Саи прорезал воздух. Ровный, контролирующий, холодный, как лезвие. — Главное — тише. Её брат сказал не тревожить. Брат. Твинки. Я попыталась открыть глаза, но веки были словно из железа. Мир дрогнул и собрался в рваную картинку. Я увидела Саю — прямую, как клинок.. Она не обращала на меня внимания, её взгляд был прикован к угрозе за окном. Я заметила Гуго — он стоял, большой и растерянный, и держал пустой стакан, словно щит. Он боялся этого места, этой крови, меня. Я посмотрела вниз и увидела засыхающею рябь на полу — кровь, которую оставила я. Это была моя работа, моя цена за свободу. И… секач. Он был в моей руке. Рукоять была холодной и грязной, но мои пальцы сжимали её так сильно, что ногти побелели. Я даже не заметила, как снова схватила его. Как будто он мог защитить меня. Как будто он был доказательством того, что я всё ещё жива, а не просто кусок мяса после разделки. Внутри меня что-то кольнуло — страх, густой и ледяной. "Всё хорошо", — прозвучало в моей голове. Это была не Сая, не Твинки — это была я сама, пытающаяся удержать себя от распада. — Я… — попыталась сказать я что-то, но горло сдавило. Синяк от пальцев того ублюдка горел, будто он всё ещё держал меня за шею. — Я не… "Просто дыши", — прозвучало снова. Я забыла, как это делается. Я закрыла глаза и провалилась. Не в пустоту — в утро. В сегодняшнее утро, которое привело меня сюда.. Утро. Обычно оно не приносит ничего, кроме тошноты и головной боли. Но это утро было особенным. Мой брат защитил меня, и я снова заставила его стоять на коленях перед несправедливостью этого мира. Я проснулась не от солнца — его в нашей конуре уже давно никто не видел — а от боли. Губа горела, нос был заложен, тело ныло. Мне казалось, что я вся сгнила изнутри. Мне нужно было привести себя в порядок. Нужно было вернуть маску на место. Мне нужно было… хотя бы выглядеть живой перед ним. Да, я думаю о таких вещах. Почему? Потому что он — последнее, что у меня есть. И, возможно, в другой жизни… если бы мы не были теми, кем мы есть… если бы этот город не был тюрьмой… если бы судьба не была такой рваной… мы были бы вмести.... Я отогнала эти мысли. Они были слишком опасны. Я должна быть весёлой. Должна отвлечь его. Должна спрятать всё. — Твинки-и-и! — протянула я со своей привычной сладостью. — Ты живой? Так нужно. Так проще. Так безопаснее.. Он зашёл на кухню, а я, опершись локтями на стол, сидела в лёгкой майке, которая едва прикрывала моё тело. Она сползала с плеча, обнажая кожу, и я знала, как отвлечь его внимание. Как разрядить обстановку. Его взгляд медленно прошёлся по мне, слишком внимательно. Он видел разбитую губу, красные глаза. Он видел всё. — Почему ты так смотришь? — фыркнула я. — Как будто не видел меня вчера… в таком виде. Глупо. Я сама слышала, как дрогнул мой голос. Он сел за стол и спросил — Как ты? Я пожала плечами — Нормально. Жива. Синяки пройдут, губа зарастёт. А долги… Я обвела пальцем круг, словно рисуя петлю, которая уже затянулась на нашей шее. — Ты же понимаешь… нам нужны деньги. — Я знаю, — сказал он. Пятьсот крон — цена его жизни. Цена его унижения. Цена моей зависимости. — Ты же ещё учишься… — пробормотала я. — Я не хочу, чтобы ты работал каждый день… это не хорошо. Он усмехнулся — сухо. — А быть должниками картеля — это очень хорошо? Я опустила глаза.. — Я… не специально… Это Грот… Он делает голову мягкой… иногда… Его голос изменился: — Ты опять его брала? Я замерла, как будто он ударил меня словом — в самую больную точку. — Нет… — сглотнула я. — Не… сегодня… Он понял. Конечно, понял. — Ладно, — сказал он мягче. — Давай потом. Потом. Это слово всегда означает «никогда». Я дрожала внутри, в месте, которое никто уже не сможет починить.   Я снова открыла глаза — уже в настоящем. Секач обжигал руку. «Никогда больше». Я не позволю ему умолять. Я не позволю ему платить моей кровью. Я заплатила сама. — Я… не дала ем… — прохрипела я. Твинки вошел. Он посмотрел на меня, на секач, на Саю. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только холодный расчет. Он присел рядом. — Я знаю, Челиса, — сказал он, и его голос был твёрдым, как стальной лом. — Я знаю. Он забрал у меня секач. Его прикосновение было последним, что я почувствовала. Он забрал на себя мою вину.