Глава 7 — Глава 7

Глава 7 И очень скоро Чар заметил кое-что ещё. Над свежими посадками, как и прежде, зависали светящиеся системные шарики с наградами, но теперь они выглядели иначе. Крупнее. Ярче. Насыщеннее. Он замер на секунду, потом перевёл взгляд с одной грядки на другую, проверяя догадку. Нет, не показалось. «Вот оно что… — с жадным восторгом подумал Чар. — Идеальная подготовка почвы усиливает награду от Системы. Значит, чем ближе каждый этап к эталону, тем жирнее профит». У него будто открылось второе дыхание. Если доводить до совершенства не только уход и сбор урожая, но вообще весь цикл — от обработки земли до последнего движения при посадке, — тогда можно выжимать из каждого растения максимум. Не просто выращивать. Оптимизировать. Масштабировать. Превращать агрономию в высокоэффективную машину по добыче баффов. От этой мысли в нём проснулся почти священный азарт. Поймав ритм, Чар очень быстро вошёл в состояние того самого странного, почти медитативного транса, который знаком людям, по-настоящему одержимым своим делом. Всё лишнее исчезло. Остались только земля, руки, движение и результат. Взмах палочкой. Взмах лопатой. Посадка. Шаг вперёд. Ещё раз. И ещё. Это уже напоминало не работу, а какой-то завораживающий, упрямый танец. Усталости он почти не чувствовал. Сказывались и годы каторжного труда, и чудовищная выносливость, прокачанная Системой, и его собственная психика бывшего аспиранта, которую одним длинным рабочим днём было не испугать. Наоборот, чем дальше он заходил, тем яснее ему казалось, что пахать в таком режиме он способен хоть до утра. Профессор Стебль, стоя чуть в стороне, наблюдала за племянником и всё больше терялась между гордостью и недоумением. Даже она, взрослый, опытный маг, не смогла бы так долго поддерживать подобный ритм, не делая передышек. А мальчишка не просто держался — он будто разгонялся. Щёки у него раскраснелись, рубашка прилипла к спине, волосы намокли от пота, но движения не теряли точности. «В нём что, и правда кровь великанов затесалась?» — растерянно подумала Помона. К концу дня выяснилось, что её удивление было вполне оправданным. Чар не просто закрыл намеченную норму в три акра — он, войдя во вкус, успел засадить ещё четыре сверх того. Причём с таким невозмутимым видом, будто речь шла о сущем пустяке. И если бы тётя Помона в какой-то момент не подошла к нему и решительно не отобрала лопату, он, по всей видимости, всерьёз ушёл бы в ночную смену. — На сегодня хватит, неугомонный ты ребёнок, — сказала она ласково, но твёрдо, кладя руку ему на плечо. — Всё. Закончили. Собирай вещи. Мы отправляемся в родовое поместье Стеблей. Тебе нужен горячий ужин, ванна и нормальная кровать. А ещё… — тут в её голосе прозвучала заговорщицкая нотка, — у меня там есть оранжерея, полная магических растений. И я очень хочу тебе её показать. При словах «магические растения» глаза Чара вспыхнули ярче любого Люмоса. Он мгновенно преобразился. Усталость, если она вообще существовала, исчезла без следа. Чар с такой скоростью принялся собирать свои нехитрые пожитки, будто за ним уже выехал экспресс до личного агрономического рая. Особенно бережно он упаковал три пророщенные маргаритки — осторожно, чуть ли не с благоговением, словно держал в руках не крошечные ростки, а золотой запас маленькой, но очень перспективной империи. Перед уходом он ещё раз медленно обвёл взглядом поле. Стройные ряды хлопка тянулись вдаль в багровеющем вечернем свете. Земля ещё хранила дневной жар, воздух пах пылью, сухими листьями и свежевскопанной почвой. Где-то стрекотали насекомые. Марево над грядками уже начинало растворяться, уступая место прохладным сумеркам. Чар посмотрел на посадки так, как смотрят на дело, в которое вложили собственные силы, время и часть души. Помона наблюдала за ним с тёплой, чуть печальной улыбкой. «Вот оно, — с облегчением подумала она. — Пусть он не станет великим дуэлянтом. Пусть не будет блистать в чарах и не затмит половину курса в трансфигурации. Но сердце настоящего траволога у него уже есть. А это куда важнее». Чего она не могла видеть, так это системного интерфейса, который в этот миг буквально разрывался от уведомлений. Перед глазами Чара вспыхивали строки одна за другой: [Сопротивляемость жаре повышена с Эпической до Легендарной] [Сопротивляемость засухе повышена с Бриллиантовой до Эпической] Десятки светящихся сфер сорвались с грядок и, одна за другой, устремились к нему. Они впитывались в тело мягкими, пульсирующими волнами, разливаясь по мышцам, костям, лёгким, по самой крови. С каждым новым импульсом в нём нарастало знакомое, почти пьянящее ощущение внутренней силы — как будто организм заново, слой за слоем, переписывал собственные пределы. Чар едва заметно улыбнулся. Потом в последний раз махнул рукой плантации — почти по-дружески, как старому соратнику. Прощай пока, магловский мир с твоим ручным трудом, потом в три ручья и вечной нехваткой хороших инструментов. Впереди его ждала новая жизнь. Жизнь, в которой были магия, редчайшие растения, оранжереи, заклинания, семена невиданных культур и поистине безграничные возможности для фарма. Магический мир ещё не знал этого, но своего лучшего агронома он уже дождался. = В тихой, укрытой от посторонних глаз долине, обнятой пологими зелёными холмами, дремало старинное поместье Стеблей. Здесь всё дышало покоем. В тёплом воздухе гудели деловитые пчёлы, перекликаясь с птицами, и это гудение сливалось в мягкую, убаюкивающую музыку лета. Двухэтажный каменный особняк почти целиком утопал в зелени: плющ густо оплетал стены, дикий виноград тянулся по карнизам, а цветущие лианы свешивались с балконов и подоконников так щедро, словно дом не построили, а вырастили из самой земли. Издали он напоминал не жильё, а какой-то огромный, благоухающий куст, пустивший корни прямо в холмах. Воздух здесь был чистый до хруста и густой от запаха цветов, нагретого камня, меда и влажной листвы. Чар замер перед коваными воротами, не в силах сразу двинуться дальше. Он жадно впитывал взглядом каждую деталь — тёмные от времени камни, покосившиеся садовые статуи, старые яблони, серебрившиеся в глубине сада, и окна, наполовину скрытые зеленью. — Тётя… да это же не дом, а самая настоящая сказка, — выдохнул он, даже не пытаясь скрыть восторг. Помона улыбнулась, но улыбка у неё вышла чуть грустной. В уголках губ и в глазах пряталась давняя, выцветшая от времени печаль. — Мы с твоим отцом выросли здесь, — тихо сказала она, скользнув взглядом по фасаду. — В этих стенах прошло всё наше детство. Мы вечно возились в саду, спорили из-за рассады, знали каждый куст, каждую тропинку, каждую травинку под окнами. А потом… — Она на миг запнулась. — После того, что с ним сделали, я осталась одна. Возвращаться сюда было слишком тяжело. Дом будто опустел вместе с ним. У Чара болезненно сжалось сердце. Он повернулся к ней и, помедлив, спросил как можно мягче: — Тётя… а как именно погибли мои родители? Рука профессора невольно сжалась в кулак, так что ткань мантии смялась в жёстких пальцах. Во взгляде мелькнул холодный, резкий блеск. — Антонин Долохов, — произнесла она, и имя это прозвучало так, будто было ядом на языке. — Хладнокровный палач. Один из самых жестоких цепных псов Того-Кого-Нельзя-Называть. Во время войны он выкашивал лучших. Братья Пруэтты — храбрейшие, сильнейшие люди — пали от его Убивающего проклятия. Фрэнка и Алису Долгопупс он вместе со своими дружками запытал до безумия. И твои родители… — голос её дрогнул. — Они тоже встали у него на пути. На ресницах Помоны блеснули слёзы. — Этот ублюдок заслуживает сгнить в Азкабане. Медленно. До самого конца своих дней. Чар ничего не сказал. Он только слушал и молча, намертво впечатывал имя «Долохов» куда-то очень глубоко, туда, где уже начинали складываться планы не на месяцы — на годы.