— Джесси?
Нэнси с удивлением посмотрела на одноклассника, внезапно возникшего перед ней.
Джесси Ливермор — парень Тины, игрок школьной футбольной команды. Обычно он улыбался так, будто мир создан для побед, но сейчас его лицо выглядело чужим: серым, усталым, будто ночь не отпускала его даже днём.
Нэнси машинально вспомнила больничную палату… и то, что Джесси там так и не появился.
— Ты в порядке? — осторожно спросила она. — Я тебя давно не видела.
Джесси на секунду задержал на ней взгляд, словно проверяя: ты настоящая или сон? Затем выдохнул.
— Я… да. Просто устал. — Он помолчал. — Не возражаешь, если мы поговорим?
— Конечно.
Он отвёл её в пустой угол коридора — туда, где обычно пахло влажной тряпкой и старой краской, и где даже школьный шум звучал приглушённо.
— Я хотел поговорить о Тине — сказал Джесси.
Нэнси нахмурилась.
— Я не видела тебя с тех пор, как Тина оказалась в больнице. Ты же её парень.
Джесси сжал челюсть.
— Мне… мне очень жаль.
Он произнёс это так, будто извинялся не перед Нэнси — а перед самой Тиной.
— Я не понимаю, что со мной происходит, — продолжил он, глядя куда-то мимо неё. — В последнее время я как будто… потерялся. Ночью мне снится кошмар. Один и тот же.
Его пальцы дрогнули.
— Мужчина. В красно-зелёном свитере. Лицо… как будто обожжённое. И на руках… лезвия. Четыре стальных когтя. Он гонится за мной, и… — Джесси сглотнул. — Я просыпаюсь весь мокрый. Иногда я не уверен, проснулся ли вообще.
Нэнси почувствовала, как по коже пробежал холод.
— Ты видел Тину? — спросила она тихо.
— Да. Я ездил к ней. — Джесси коротко кивнул. — Её раны… Нэнси… они выглядят так, будто их оставили эти четыре когтя.
Он резко отвёл глаза, словно боялся увидеть когти прямо здесь, на белой стене коридора.
— Неслучайно ей и мне снится один и тот же человек. И… — Джесси сжал ладони, будто проверяя, не течёт ли по ним кровь. — Иногда я думаю, что сон… перестал быть сном.
Нэнси скрестила руки на груди, чтобы скрыть дрожь.
Она вспомнила Дина. Вспомнила Тину — потолок, кровь, крики. Вспомнила песенку со скакалкой.
И вдруг поняла: это всё складывается в одну линию, как след лезвия на коже.
— Джесси… — сказала она медленно. — Мне тоже снился этот мужчина. И Дину он снился. И Тине. Думаю, мы уже сталкивались с ним… в детстве.
Свет из окна бил в коридор тёплым прямоугольником, но Нэнси всё равно ощутила мороз где-то внутри, под рёбрами.
— Этот человек может быть причастен к смерти Дина, — добавила она, — и к тому, что случилось с Тиной.
Джесси молчал несколько секунд, потом прошептал:
— Тогда почему мы… ничего не помним?
Нэнси не ответила. Потому что ответ был страшнее любого признания.
________________________________________
Вечером Нэнси вернулась домой и тяжело бросила сумку у двери.
Её голова гудела. Слова Джесси не уходили, они цеплялись, как колючки.
Почему ты не помнишь? Почему ты не помнишь? Почему ты не помнишь?
Она села на диван, потёрла лоб и вдруг вспомнила чердак.
Там, наверху, хранились коробки с её детскими вещами — теми, которых никто не касался годами. Мама всегда говорила: “Зачем трогать старое?”
Нэнси поднялась, взяла фонарик и вытащила складную лестницу.
Люк на чердак открылся с тихим скрипом.
Тёмное отверстие наверху выглядело так, словно оно не вело в помещение — оно вело внутрь чужой пасти.
Нэнси глубоко вдохнула и полезла наверх, держа фонарик в другой руке.
Щёлк.
Свет разрезал темноту.
Паутина блеснула серебром. Запах пыли и старого дерева тут же вцепился в горло.
Нэнси осторожно шагнула внутрь, осмотрелась и подошла к коробке, набитой детскими вещами: тетрадки, ленты, игрушки, маленькие платья.
Она смахнула пыль с крышки. Сердце стукнуло сильнее.
Под верхним слоем лежало синее платье.
То самое синее платье.
Нэнси замерла.
Она видела его во сне. На похоронах. На фотостенде.
Она медленно подняла платье — и сразу же похолодела.
Ткань была разрезана в нескольких местах.
Не порвана, не изношена, не испачкана.
Разрезана.
Чёткими, жёсткими линиями — как от лезвия.
Нэнси почувствовала, как комната вокруг словно сделалась тише.
— Это… моя одежда? — прошептала она. — Почему я этого не помню?..
Она провела пальцами вдоль пореза и тут же отдёрнула руку, будто ткань была горячей.
В голове всплыли слова Тины, Джесси… и образ мужчины с гниющим лицом.
Четыре когтя.
— Нет… — пробормотала Нэнси. — Нет, это неправда.
Тьма в дальнем углу чердака будто дрогнула.
На мгновение ей показалось, что в темноте улыбнулось чужое лицо — широкая, неправильная улыбка, как трещина.
Нэнси вздрогнула.
— Хватит!
Она с силой швырнула платье обратно в коробку и в панике полезла вниз.
Нога соскользнула с перекладины.
Она споткнулась — и ударилась в кого-то.
— Нэнси?!
Мама.
Миссис Томпсон ухватила её за плечи, удержала от падения.
— Ты в порядке, милая?
Нэнси тяжело дышала. Глаза жгло от слёз и злости.
— Со мной… всё в порядке, мама. — Голос дрожал. — Но у меня вопросы.
Миссис Томпсон заметно напряглась ещё до того, как Нэнси закончила фразу.
— Что это за платье наверху? Почему оно разрезано? Почему я ничего не помню? — Нэнси говорила всё быстрее, слова вырывались, как будто их слишком долго держали внутри. — Кто этот человек в красно-зелёном свитере? Почему мне снится его лицо? Почему… почему вы всегда молчите?!
Она вдохнула — и сказала то, что уже невозможно было вернуть назад:
— Питер дал мне лекарство, чтобы я не видела сны. Он тоже знает. Он — как и вы — скрывает от меня правду.
Лицо матери побледнело.
— Нэнси…
— Почему вы так со мной? — Нэнси сорвалась на крик. — Вы боитесь, что он меня убьёт? Как Дина? Как Тину?!
За окном ударил гром.
Дом дрогнул в стекле.
— Я не ребёнок! — выдохнула Нэнси. — Но вы обращаетесь со мной так, будто мне пять лет! Всегда!
Миссис Томпсон шагнула ближе, протянула руки.
— Нет… нет… мы не это имели в виду…
Но Нэнси отступила.
— Не трогай меня.
Слёзы катились, но взгляд был жёстким.
Она развернулась, рванула дверь и выбежала наружу.
Дождь ударил по лицу холодной стеной.
— Нэнси! Нэнси! — мать выбежала следом, но споткнулась на крыльце и на секунду замерла, словно не верила, что это происходит.
Нэнси уже исчезала в темноте улицы — маленькая фигура, расплывающаяся в дожде.
Миссис Томпсон дрожащими руками достала телефон и набрала мужа.
Слова срывались, путая дыхание.
Потом она вспомнила имя, которое Нэнси произнесла сквозь слёзы.
Питер.
Её пальцы нашли другой номер.
________________________________________
В доме Сайрусов Питер сидел с газетой в руках.
На первой полосе снова была смерть, снова была “случайность”, снова было “самоубийство”, “нервы”, “психологическое расстройство”.
Телефон зазвонил, и Питер поднял трубку.
Голос миссис Томпсон был на грани истерики.
Нэнси ушла. В дождь. Одна.
Питер выслушал, коротко сказал несколько спокойных фраз — так, как умеют говорить люди, которые понимают: паника убивает быстрее любого монстра.
Положив трубку, он сразу встал.
Каяко и Садако сидели на диване и смотрели телевизор. На экране плясали помехи — слишком ровные, будто кто-то “дышал” внутри электричества.
Питер быстро сказал им пару слов, взял зонт и вышел.
В машине он не сводил глаз с дороги и набрал номер Нэнси.
Гудок.
Ещё один.
Пусто.
“Абонент недоступен.”
Питер сжал руль сильнее.
Дождь впереди будто усилился, превратив улицу в серую реку.
И в этой реке где-то шла Нэнси — с открытой памятью, с открытым страхом.
Питер нахмурился.
Если Фредди понял, что она вспоминает…
…тогда он не станет ждать.
Обновлено: 02.02.2026